- Ты же писатель? - спросил он. - Так вот тебе волшебная шапка писателя. Не хочешь слушать мои истории - слушай те, которые тебе шапка расскажет.
Но шапка рассказала мне всего одну-единственную историю. Наверное, дело в том, что я постирал её из брезгливости, эту шапочку-петушок, перед тем, как надеть на голову и, видимо, выстирал из нее все истории, кроме одной.
Вот этой.
Продавец использовал для связи шифр настолько простой, что его раскусил бы всякий школьник, мечтающий о собственной коллекции пластинок, но Герману нравится эта игра и он радостно принимает правила. Слова «моя жизнь» подразумевают сотовый оператор life:), а перечисленные цифры указывают на номер мобильного телефона, элементарно.
+38 (093) 293-19-77.
Минуточку, спрашивает себя Герман, пока вдоль позвоночника расползается знакомый холод догадки, откуда я знаю эти цифры? Но не успевает вспомнить дату 29 марта 1977 года - день (и ночь) записи домашнего концерта Аркадия Северного на катушке, которую он днями выкрал из чужого гаража: окликает знакомый голос. Хорошо поставленный голос уверенного в своей правоте, но при этом с робкими, как будто просительными интонациями, как говорит совершенно особый народец.
Сам торгаш музыкальными артефактами во втором поколении (какие-либо сведения о дедах и прадедах, увы, растворились в киевских туманах), Герман включает профессиональную улыбку и оборачивается. Так и есть, Корнилов: рано поседевший, хотя лет на пять или семь всего старше, в обед уже слегка, как говорил сам Корнилов, по верхам пьяненький - чего раньше не позволял себе. Но с недавних пор и без того непростая работа требовала особого напряжения нервов и душевных сил, так что Герман не мог осудить. Они обнялись искренне, как старые друзья и, кажется, действительно были рады друг другу.
- Рад! Сердечно рад! - подтверждает Корнилов и располагается за столиком Германа: кофе с в пластиковом стаканчике, чашечка кофе и сэндвич на одноразовой тарелке.
- Я так понимаю, ты нашел для меня книгу?
- Нет, - загадочно улыбается Корнилов, и Герман позволяет себе расслабиться: дальнейший разговор не интересен. - У меня есть кое-что поинтереснее.
Корнилов манит рукой, предлагая Герману придвинуться ближе, чтобы никто не расслышал слова, предназначенные только двоим, но Герман знает, что не стоит этого делать, потому что Корнилов сейчас, наоборот, станет говорить громче обычного.
- Ты слышал о Викторе Некрасове?
Герман разглядывает пассажиров за витриной «стекляшки»: с характерными коробками и пакетами квадратной формы никого, и машет головой - то ли от огорчения, что так мало людей пользуются пластинками, то ли отвечая на корниловский вопрос.
- Ладно, ты послушай. Был такой киевский писатель, жил в Пассаже, потом уехал в Париж и там умер.
- Музыку записывал? - кажется, впервые Герман заинтересовался.
- Да нет же, - отмахивается Корнилов, - книжки писал. И у него был друг, Геннадий Шпаликов. Или правильно говорить Шпаликов, не знаешь?
- Не знаю, - улыбается Герман.
- Сценарист и поэт, он даже сам однажды фильм поставил - называется «Долгая счастливая жизнь», смотрел?
Герман не видел фильм «Долгая счастливая жизнь». Он предпочитает любое кино с хорошим саундтреком или каким-нибудь иным действительно близким ему культурным кодом. Например, с удовольствием смотрит и пересматривает глуповатый боевик о полицейском из Гонконга только потому, что полицейский играет в свободное время в джаз-клубе, где на стене висит постер одного из самых заветных любимцев Германа, тромбониста Рэя Андерсона. Герман прожил как-то счастливейшие несколько месяцев под две пластинки Андерсона, записанные вместе с трио Ibrahim Electric.
А вот кинобиографии музыкантов Герман не любит: нету в них самого важного для Германа - источников божественного вдохновения, как снисходит благодать Бога, одновременно и дар, и наказание всякого художника, на самого обыкновенного неудачника, наркомана или пьяницу. (А зачастую и то, и другое, и третье.). Потому в героях биографических фильмов о музыкантах Герман видел разве что неудачников и наркоманов с пьяницами, которые дуют в свои дудки или поют песенки, но отчего слушатели плачут при этом, трудно понять.