И, конечно же, особое, заветное удовольствие: положить на слипмат дорогое издание, нечастое даже в сетях пластиночных пауков, запустить мотор проигрывателя, опустить иглу на край, что вращается по часовой стрелке следом за всей нашей Вселенной, угнездиться в любимом кресле и провалится, заложив руки за голову, провалиться бесстрашно, спиной - в океан волшебных гармоний.
- Герман Александрович, вы здесь? - уточняет голос в телефоне.
- Да. Конечно же. Я готов.
- Если вы и в самом деле готовы, тогда сегодня вечером я снова с вами свяжусь, и мы уточним время, место и формат встречи. Конечно же, эта информация сугубо конфиденциальна. Надеюсь, вы меня понимаете.
- Разумеется.
- Я рад, что мы с вами находим взаимопонимание. У вас есть вопросы? Если что, мы в курсе ваших гонораров, так что об этом не стоит беспокоится.
- Вопросов нет, - пожимает плечами Герман.
- Прекрасно, ждите звонка.
Герман отключает телефон и осматривается привычно: Корнилов весь на виду, будто манекен в витрине, перегнулся через столик и без смущения листает забытую Германом книжку - усмехнувшись, Герман толкает стеклянные двери и возвращается к остывшему кофе.
- А ты всё в делах, всё в делах, - Корнилова не смутить. - Так вот, слушай дальше: Шпаликов записал песню на открытку, хрен с ним, в фирме «Свитанок», а не в ЦУМе. Деньги, как ни странно, у него были, но гитары не было, так что он сперва хотел просто начитать сообщение. Но в студии оказалась гитара, не помню, уже, откуда она там была - хозяйка открытки тебе сама все расскажет, сейчас это и не важно вообще. И он записал на открытку песню «Мы сидели и скучали». Человек он был, этот Шпаликов - пока окончательно не спился - очень обаятельный, и когда работница студии попросила его записать такую же открытку и для нее, ничего не имел против.
- Ну, и что дальше? - заметно, что Герман думает о телефонном разговоре.
- Одну открытку с собой увёз в эмиграцию Некрасов. А где вторая, я знаю. Тебе нужно только прийти и выкупить её. Или как ты там еще договоришься. Адрес, телефон, все имена я тебе передам.
Или как ты там еще договоришься, повторяет про себя Герман. Интересно, а сколько уже людей в этом городе в курсе истории с пленками Марченко?
- Не думаю, что мне интересно. А что ты за это хочешь?
- Сто долларов мне вполне хватит.
- За что сто долларов? - Герман смеется Корнилову в лицо. - Открытка - кот в мешке. Положим, открытка есть и мне её продадут. И положим, она настоящая. А что дальше? Поэты какие-то, писатели. Я и книг-то не читаю. Откуда мне знать этот рынок? Я даже не знаю ее настоящей стоимости. Открытки этой.
- Подожди, - поднимает ладони Корнилов.
- Нет, это ты подожди. Я работаю так. Ты даешь мне адрес, телефон, имена. И получаешь свои двадцать процентов при продаже. За наводку. Все как полагается. Минус, само собой, половина стоимости открытки. Которую я заплачу владельцам. Идет?
Корнилов задумчиво жует губами, рассеянно глядя куда-то поверх плеча Германа, и внезапно тычет пальцем в телевизор.
- Смотри-ка, Герман, твой новый клиент.
Герман вздрагивает и оборачивается через плечо. На плазменном экране телевизора, распятого над барной стойкой за все излишества и глупость пьющей части человечества, в самом деле, показывают новостной сюжет о министре социальной политики. Молодой, всего на пару лет старше Германа, но уже с залысинами и брюшком, он влазит как-то боком, словно тучный раскрасневшийся рак в костюме-тройке, в бронированный автомобиль, припаркованный на стоянке аэропорта.
- Извини, дружище, - в голосе Корнилова звучит самое искреннее раскаяние, но Германа не провести. - Я видел СМСку в твоем телефоне.
- И решил, - смеется Герман, - что у меня денег куры не клюют.
Он рассматривает человека на экране телевизора и напряженно думает, где они могли уже встретиться - опять это ощущение Deja-Vues, только не хватает вопроса: а вы меня разве не помните?
Эти залысины, манера укоризненно и в то же время снисходительно улыбаться, будто извиняя собеседника заранее и за все. Опять же, эту привычку держать пластинки под мышкой, как теперь портфель, Герман видел еще ребенком. Ну, конечно же: сходка спекулянтов пластинками в отстойнике поездов на Соломенке, куда Шурик Гринберг по прозвищу «Грин» брал с собой маленького Германа - а этот полный, вялый человек с залысинами (один из немногих, с кем Шурик «Грин» разговаривал на равных) тоже брал сына на сходку.