Ночная свежесть, особенно бодрящая и хрупкая на вкус в предрассветный час, возбуждает еще сильнее, вдоль поверхности кожи между волосками и одеждой будто похрустывают разряды молний. Такое там такси! Энергия распирает изнутри: с легкостью, сам того не замечая, Герман шагает пешком от Подола до родной Татарки - нахально, по разделительной полосе дороги, пританцовывая и напевая вполголоса любимые песни.
Ah, look at me now!
Редкие прохожие и автомобили шарахаются от него в разные стороны, сталкиваются друг с другом и с деревьями, взлетают над крышами домов, кувыркаются в воздухе, чтобы приземлиться подальше, на других улицах, а лучше всего в других городах. Но и это еще не все: даже немногочисленные ночные гопники на промысле не решаются подходить близко - мало ли, кто он такой и чем накачался, пусть себе идет.
Ah, look at me now feeling emotion! Ah, look at me now!
15
Наконец, успокоившись, Герман запускает магнитофон и выруливает с парковки. Так и быть, если сегодня выдался непредвиденный выходной, говорит он себе, почему бы и не сжечь немного бензина? Это его второе любимое развлечение, после прослушивания любимых пластинок: покружить по пустынным улицам утром выходного дня, когда нет ни пешеходов на тротуарах, ни автомобилей на дорогах, под негромкую музыку в колонках.
Город Киев прекрасен летом, разряженный в зелень - и точно также прекрасен зимой, когда зябко кутается в шубу снегов: здесь любой сезон дарит ощущение чуда под сердцем и предчувствие поцелуя на губах. Даже непривычные Герману названия улиц не портят Киев, все равно горожане называют их по-старому, теми же самыми именами, которые носили дома и дороги до середины девяностых годов. Город множится в зеркалах, бесконечный, протяженностью от одного края вселенной вплоть до другого: куда не поедешь на своем стареньком «Ситроене» - все равно окажешься в знакомых местах.
Вот одно из любимейших киевских мест: музей Сикорского на Ярославом валу, сияет на солнце желтым фасадом будто новенькая гривна, и Герман никогда не упустит возможности проехать мимо - тем более, неподалеку мастерская Ильи. Жаль, говорит себе Герман, я так и не спросил Илью тем пьяным вечером, откуда он знает эту журналистку, издалека так похожую на Зою?
Следом послушная рулю машина поворачивает на Антоновича, бывшую улицу Гончара, и спускается к Евбазу, с небольшой остановкой полюбоваться в который раз отреставрированным замком доктора Лапинского. Как хорошо, думает Герман, потягивая сигару, Боже мой, до чего же хорошо! Это солнце, эти вальяжные киевские коты, развалившиеся на ступенях, эта зелень! Но кровь бурлит в его венах, гонит Германа дальше.
И вот он уже, пролетев пустой Брест-Литовский проспект, тормозит напротив метро «Политехнический институт», у поворота к дому Осипа Ростиславовича, останавливается на красный и думает о чем-то, опустив подбородок на руки, сложенные на руле - но недолго: позади нетерпеливо сигналит троллейбус, и Герман, очнувшись, неторопливо трогается с места, ему неохота спешить и некуда, и руки сами выворачивают руль на Мариинскую.
Спохватившись, проезжает поворот, не сворачивая по долгой, как ему кажется, привычке во двор знакомого дома, а потому и не знает, и не видит: во дворе, под тем самым подъездом, в который Герман не раз и не два входил, собралась небольшая толпа, десятка два плохо одетых мужчин и женщин, с изможденными лицами и скверными зубами - испуганно жмутся друг к другу, но не расходятся.
Если бы он зарулил в этот двор с аккуратными садиками, что разбили местные пенсионеры прямо под домом, между подъездами, с запертой на висячий замок баскетбольной площадкой и старухой в теплом пальто у подъезда, оплакивающей своего безумного Осипа... Что бы тогда случилось?
Герман взлетел бы по знакомым ступенькам и увидел: у Зои гость - один из тех серолицых, что собрались внизу и непонятно чего ожидают. Гость жмется в прихожей, теребит нервными пальцами кепку, пока Зоя торопливо ищет что-то в ящике с документами, посреди пустых стен. Конечно же, Савельев скупил не только всю коллекцию старика, но еще и стеллажи, на которых годами оседала эта коллекция, и теперь квартирка Осипа Ростиславовича выглядит еще более убогой с этими поблекшими, будто растаявшими в стенах обоями.
А когда человечек получает, зачем пришел, роняет кепку из рук и долго пытается поймать и поцеловать Зоины руки, но Зое неприятно, она выдергивает пальцы и нервничает все сильнее. Человечек беззвучно стекает по лестнице и видит, что толпы во дворе больше нет, все разбежались, а вместо толпы теперь полицейский патруль, который сразу же берет человечка в оборот. Но тот показывает полицейским свой паспорт, только что полученный у Зои, и хотя полицейские долго мнут этот паспорт, недоверчиво вглядываясь в водяные знаки бумаги, фотографию и печати (все как настоящие), все-таки возвращают.