Герман переворачивает кассету и запускает музыку по новой, делает громче звук, и турбореактивный визг зорновского саксофона выдувает из салона крики толпы. Герман погружается в музыку, как в сновидение наяву, когда даже мысли не самостоятельны, а следуют ритмическим узорам, откликаются на каждую смену аккордов, но даже сквозь громкую музыку в салон автомобиля врывается новая звуковая волна: это проехал третий лимузин, а в нем - третий по счету генерал Марченко машет рукой в белой перчатке.
Конечно же, если бы Герман задумался о мире, в котором живет, то обнаружил бы в существующем миропорядке немало странностей и нестыковок.
Например, страна пребывала в международной изоляции, обложенная со всех сторон экономическими санкциями, но при этом любой запрещенный товар ввозился в страну контрабандой и спокойно продавался везде, а всеобщий достаток как-то не совсем вязался с этими самыми санкциями. С одной стороны, страна воевала, но с другой, война никак не отражалась на мирной жизни больших городов, и если бы не рекламные бигборды, призывающие завербоваться в армию, Герман и не догадывался бы, что где-то на восточных границах идет война. Опять же, несмотря на международную изоляцию и войну, ресторанчики и кафе на Ярославом Валу, Крещатике и улице Сагайдачного не справлялись с потоком иностранных туристов. С пятничного вечера и до утра понедельника над историческим центром стоял терпкий марихуановый дух, пиво лилось рекой, а казино работали круглосуточно.
Возможно, все еще перевозбужденный Герман засыпает, такое случается, и все это снится ему, потому что Герман видит, как из праздничной толпы выходят трое в армейских разгрузках, бронежилетах и касках, с автоматами в руках. Неспешно, как это бывает во сне, и абсолютно неотвратимо они обходят автомобиль с трех сторон.
Вот и все, думает Герман, вяло путаясь в пыльных, теплых складках этого кошмара наяву, которым сознание милосердно занавешивает от человека все действительно страшное, они все-таки добрались до меня. Но что он может сделать? Только смотреть, как медленно, шаг за шагом, враги берут в кольцо. Герман всматривается в их лица, но не может разглядеть глаз за большими солнечными очками-«пилотами». Тот, который обходил автомобиль со стороны водительского сидения, теперь стучит в опущенное окошко - судя по жесткому, резкому даже звуку, не костяшкой пальца, автоматным стволом.
Закрывать глаза или нет? Вздрагивает и открывает глаза, но глаза, оказывается, все это время Герман держал открытыми. Он видит: в окошко автомобиля заглядывает полицейский регулировщик с жезлом, зажатым под мышкой, и с любопытством рассматривает Германа сквозь поднятое стекло - Герман тотчас нажимает на кнопку, и стекло уезжает вниз.
- Что-то случилось? Вы себя хорошо чувствуете? - в голосе регулировщика Герману слышится искреннее участие.
- Да. Все в порядке. Спасибо. Должно быть, задремал. Тяжелая выдалась неделька.
- Машину вести можете?
- Да, конечно.
- Вы уверены? Хорошо. В таком случае, счастливого пути.
Герман выезжает на Набережное шоссе, скользящее серой змеей вдоль тела древней реки, как будто соревнуется с Днепром наперегонки. Снова эти видения наяву, вот уже второе или третье за последние несколько дней. Как бы Герман не убеждал себя в том, что все хорошо, даже прекрасно, такая цельная, казалось бы, еще неделю назад картина мира пошла трещинами. Герман слишком сосредоточен на собственных ощущениях: отдалении Зои, скорби о старике, удовольствиях, наконец - а работа одно из главных для Германа удовольствий. Но когда наслаждение рабочим процессом (результат здесь как раз не самое важное) утрачивает свою остроту, значит, тебе пора осваивать другую профессию, дружище.
Стараясь отвлечься от дурных мыслей, он ловко скользит в потоке автомобилей, пока не застревает намертво в очередной пробке в районе Морского вокзала. Впереди, предупреждает Германа автомобильный навигатор, авария. Герман разжигает сигарный окурок и от нечего делать глазеет по сторонам.
Окна. Машины. Набережная.
Вот идут по тротуару двое молодых людей с характерными квадратными пакетами в руках. Наметанным глазом Герман выхватывает этих двоих из толпы и старается запомнить лица. Никогда раньше не видел их ни в своем магазине, ни в других, ни на барахолке, ни на пластиночной толкучке, доживающей свой век в кафе стадиона «Динамо». Следом в фокусе оказываются молодые и не очень девушки: высокие и полные, стройные и тоненькие, грациозные и неловкие, коротко стриженные и длинноволосые - и ни одна из них не была похожей на спортивную гибкую Зою.