Звукорежиссер задумчиво кивает в ответ.
- А фотографию, - бросает покупателю Герман, - можете оставить себе. Вместе с катушками. Будем считать, бонус.
Покупатель-москвич улыбается и кивает.
- Но есть еще одно.
Герман внимательно заглядывает в глаза поочередно одному и другому.
- Никто и никогда не должен узнать, что эти пленки принес сюда я.
К его удивлению, москвич хохочет, театрально задрав к потолку козлиную бородку.
- Милый мой... - произносит, отсмеявшись. - Мне самому придется как-то объяснить в Москве, откуда они у меня. Я уже не говорю о том, что никто и никогда не должен узнать, что я совершил переход.
5
У Зои тонкие, красиво очерченные губы. Всегда плотно сжатые, сейчас размыкаются в улыбке. Смотрите - кончик языка легко проходится по губам: верхняя, нижняя.
- Мобильный телефон Зои по-прежнему оставался вне зоны доступа, - читает Зоя вслух этот самый текст. - Они не виделись почти неделю, не спали без малого месяц и никогда, почему-то подумал Герман, не просыпались вместе: он всегда вызывал для Зои такси, потому что боялся садиться за руль, разморенный любовью и коньяком, которым взбадривал себя для новых подвигов. Герману казалось: если бы это однажды произошло, в их отношениях поменялось бы многое и сразу, но отчего и что именно, еще не знал.
Зоя откладывает густо исписанные бумажные листки и глядит безо всякого выражения в унылое, вне зависимости от времени года, больничное окно.
6
Следующим днем Герман пересекает двор дома, в котором живет Осип Ростиславович. Пока старик-коллекционер в который раз лежит в больнице, Зоя приглядывает за квартирой. Герман останавливается у подъезда докурить измочаленную сигару. На скамейке прямо и строго застыла старуха в легком пальто - несмотря на жару, застегнутом на все пуговицы, и какой-то легкомысленной шляпке в духе диксилендов: Герман видел такие на обложках джазовых пластинок тридцатых годов. Старуха кивает Герману головой и манит его ссохшейся, будто куриная лапка, ладошкой.
- А я вас помню, молодой человек, - квакает старуха. - Вы ухажер внучки бедного безумного Осипа.
- Добрый день, - сухо здоровается Герман.
- И так как я хорошо относилась к бедному безумному Осипу, я должна сказать вам, молодой человек, просто обязана сказать, потому что вы мне почему-то симпатичны - эх, будь я младше лет хотя бы на тридцать, но не важно, молодой человек, не важно, так вот, бросайте вы эту свою Зою, потому что у вас с ней счастья не будет, эта ваша Зойка - блядь.
- Что? - оторопел Герман. - Что вы несете?
- Та еще блядина, да, - веско кивает шляпкой старуха. - От нее мужики так и выходят, а я здесь весь день сижу и наблюдаю - так вот, я вижу, что ни один не заходит, все только выходят, а это означает, молодой человек, что все они заходят в квартиру бедного безумного Осипа ночью, и что ваша ненаглядная Зоя устроила там самое настоящее гнездо разврата. Бабы, впрочем, тоже выходят, а это означает, молодой человек, что эта ваша Зоя, кроме того, что она...
Герман бледнеет.
- Ну, все. А ну-ка, захлопни свой рот, старая ведьма.
- А то что будет? - старуха с вызовом выставляет вперед тщательно выскобленый подбородок.
Герман смеется: он мгновенно вспыхивает от злости, похоти или обиды, но также умеет моментально обуздать себя.
- А то я в инквизицию позвоню. И тебя сожгут.
Все еще возмущенный, на высокооктановом топливе злости Герман взлетает по ступеням на третий этаж и звонит в знакомые двери, как у всех коллекционеров, с которыми Герман ведет дела, больше похожие на двери банковского сейфа, чем частной квартиры.
На пороге Зоя: затянутая в плотно облегающие фигуру черные джинсы и гольф, Зоя кажется почти что голой - словно подчеркивая сходство, у ее длинных ног трется черная кошка. Кошка узнает Германа и уходит вглубь квартиры. Ни слова не говоря, Зоя исчезает следом за кошкой. Герман заходит в квартиру, закрывает за собой двери на оба замка и только теперь замечает, что большое зеркало в прихожей занавешено простыней. Словно растеряв разом и силы, и злость, Герман приваливается спиной к двери, он растерян.
- Осип Ростиславович...
Ему хочется обнять Зою, прижать ее голову к своему плечу, но Герман знает, что нельзя, и опускает руки в карманы.
- Этой ночью, - бесстрастно кивает Зоя. - В полчетвертого утра.
Герман вспоминает прошедшую ночь в гаражном боксе, луч фонарика мечется по стенам, выхватывая из темноты какие-то ящики с коробками, вязанки журналов и книг. Сам он лежит на полу, придавленный макулатурой и ящиками магнитных пленок.