– Говорят, что отменят и мундиры, и шпаги, – вздохнула Аполлинария. – Жаль. Станут как обыкновенные медики или лесники.
– Гораздо хуже, что обещают запретить сходки и повысят плату за лекции. И ежели раньше государство требовало, но и давало, то теперь будет только требовать… Я так и знал.
На лестнице послышался дребезжащий, еле слышный звонок.
– Кто бы это? – удивился Полонский. – Я и Матрену отпустил сегодня на всю ночь. Уж открывать ли?
– Вы нужны так многим, Яков Петрович, – улыбнулась Аполлинария, – грех отказать.
– Я не о том. – Смуглое лицо его вспыхнуло. – Ваше присутствие у меня в такой час может быть неправильно истолковано…
– Как вам не стыдно! Мне совершенно все равно, кто и что может подумать, и вы сами это прекрасно знаете!
Полонский вышел и вернулся с невысоким невзрачным человеком, с височками, зачесанными вперед, как у консерватора, однако же в модных клетчатых брюках. Яков Петрович сделал движение, намереваясь представить гостю Аполлинарию, но тот, не обращая внимания, уже говорил, словно продолжал начатый разговор:
– Вы представляете, чтобы организовать книжные магазины, в отставку выходят офицеры! Офицеры! – Он машинально сел и так же машинально начинал прихлебывать из стакана налитый чай. – Помните «Феникс» на углу Невского и Садовой, так его хозяин, оказывается, офицер! И рядом, где в витрине чучело, – тоже! Поразительно! Да-с, внизу освобождаются крестьяне, а сверху и мы – от служилого государства да от старых понятий! И мы, современники этого перелома…
– Полно, Федор Михайлович, мы не в редакции, – отчего-то смутился Полонский и, желая перевести беседу в более домашнее русло, улыбнулся: – Что же касается книжных магазинов, то есть прелестный анекдот.
– Ну? – почти невежливо буркнул новый гость, явно недовольный, что его остановили.
– Серно-Соловьевича, ну, хозяина третьего книжного магазина на Невском, вызывает к себе в числе прочих купцов генерал-губернатор. Натурально, обходит и спрашивает у него:
– Кто вы?
– Купец первой гильдии Серно-Соловьевич.
Тогда тот по-французски. Соловьевич отвечает так же. Потом по-немецки, по-английски, по-итальянски.
– Фу ты, – озадачился губернатор. – Да кто ж вы такой?
– Купец первой гильдии Серно-Соловьевич.
– Где учились?
– В Лицее.
– Служили где-нибудь?
– Как же, служил. В Государственном совете.
Вот это поступок, а то офицеришки…
Гость хмыкнул, оттолкнул стакан и снова вернулся к пафосу:
– А ведь именно у него стоит за прилавком женщина! Это неслыханно, это – идейное дело, демократическое отрешение от сословности и предрассудков…
Полонский снова улыбнулся.
– Ах, женский вопрос, как известно, хорош лишь тогда, когда нет других вопросов.
– Не скажите! Вот вы, барышня, – гость, наконец, обратил внимание на Аполлинарию, – видно, из нынешних. – Он окинул взглядом ее стриженую голову, волосы на которой уже отросли и лежали шапочкой, как у дюреровского мальчика. И Аполлинарии вдруг на мгновение стало жарко и не по себе от этого пронзительного, колючего, страстного взгляда. Но ответа он не выслушал. – Женщина есть лучшее, чем сейчас владеет Россия… – И полились горячие слова, от которых закружилась голова. Глуховатый, почти старческий голос возносил на такие высоты и бросал в такие пропасти, что Аполлинария сидела как парализованная, вцепившись в диванный валик так, что побелели костяшки пальцев.
– Впрочем, простите великодушно, милейший Яков Петрович, заговорился, спешу, спешу. Я ведь только так, проведать… Простите. – И, не попрощавшись, странный господин выбежал в переднюю.
– Кто это? – прошептала потрясенная Аполлинария.
– Достоевский.
– Достоевский?! Сестра говорила мне… У него жена француженка, свободная женщина… Страсти какие-то африканские…
– Это лишь глупые сплетни. Он человек, конечно, безумный, но жена у него при смерти, чахоточная, пасынок на руках, а сам год как из каторги…
– Из каторги? – Так вот откуда этот надрыв, это знание, это проникновение в суть. – Сколько же ему лет?
– Сорок, голубушка, сорок.
Глава 13
Проспект Стачек
Новый театр Апе понравился сразу. В нем было намного проще, чем в ее прежнем: народу мало, помещение еще меньше, совсем крохотное, переделанное из простой квартиры первого этажа. Труппа, состоявшая из десяти человек, оказалась разношерстной и молодой, еще никто особо не стыдился работать в гардеробе или мыть пол. И режиссер здесь был совсем не такой, как в том театре, где она работала прежде, – этот выглядел импозантно, с крупным носом и в галстукебабочке.