Тихий и хрипловатый, но отчетливо слышный голос сбивчиво, возбужденно и резко говорил, отчего за стеной смолкли последние остатки разговоров:
– Но позвольте, Николай Николаевич, почему же об этом молчать? Ведь тут, в отношениях между мужчиной и женщиной, одна из сторон непременно терпит, непременно бывает обижена… – Аполлинария густо покраснела, и Данила с ужасом заметил, что зеленые следы на ее щеке неожиданно стали похожи на след от пощечины. – …Негодяй, из поздних ранний, обманывает и обижает женщину с чистой душой. – Высокая грудь часто задышала под тяжелым коричневым сукном, и руки мучительно сплелись на животе, будто она сама не пускала себя вперед. – Бывает, что дело становится и непоправимым. Бывает, что и прекрасный цветок обольют скверными помоями. Это уж всего хуже, а случается на каждом шагу…
Аполлинария разжала пальцы и начала медленно клониться к полу. Данила рванулся к ней, но тут где-то поблизости протяжно завыла собака, и дом стал бесшумно осыпаться, оседая на сознание цветными тряпками и пеплом…
Керосинка давно погасла, ее заменили снег, лежавший на подоконниках, и тусклая ноябрьская заря.
Данила пил крепчайший чай, вскипяченный на таблетке спирта, закусывая суси из цветастой коробки, и уже не сомневался, что находится именно в той самой диванной. У дверей, ведущих по другую сторону дома, к реке, несмотря на годы и сырость, еще явственно чернели круги от кадок. Он выглянул.
Терраса, где витийствовал Достоевский, давно рухнула, но в рыжих лиственницах все еще читались следы парка. Половицы так и рассыпались под ногами. Было ясно, что Ивановка умирает и сегодняшнее ее ночное откровение было последним подарком тому, кто рискнул еще обратиться за чем-то к этому дому. Все, больше его уже не будет. Прошлое утекает у нас сквозь пальцы, ибо Россия никогда не смотрела и до сих пор не смотрит ни назад, ни вперед. И даже себе под ноги…
Все последующие дни Данила сантиметр за сантиметром изучал и простукивал эти заросшие грязью развалины, отслеживал направления потоков кухонных и сортирных вод, наиболее частые пути хождения хозяев и прислуги и множество других мелочей, из которых составляется обыденная жизнь любого дома. Через пару дней он знал мызу так, словно прожил в ней долгие годы. Он вычислил кабинет архитектора, спальню Елены Андреевны и ее матери, комнаты братьев, знал, как подавалась еда, где танцевали и где говорили. Находки же его свелись лишь к нескольким осколкам посуды, куску выцветшего бархата с медными гвоздиками обшивки и обрывкам полузатертых чертежей, уцелевших под глиной на месте одного из каминов. И каждую ночь Данила снова и снова суеверно устраивался в диванной, словно она могла открыть ему что-то сверх того, что открыла. Дах понимал, что больше уже ничего не будет, не может быть, и здесь не поможет уже никакой опиум, да дело и вообще не в нем, опиат лишь костыль в руках стремящегося к познанию. Но тайная надежда все-таки не оставляла его.
Данила почти обжился в своей норе и был вполне готов жить здесь вечно, общаясь с тенями. Теперь он уже знал и место первой встречи, и место более близкого знакомства. А главное – был уверен в разрешении остальных загадок.
Все это оказалось увлекательным и острым, но не сулило денег. Деньги олицетворяли письма, а для писем требовалась Апа. Требовалась в полном его владении и воле. И, лежа ночами под звездами, мигавшими ему сквозь прорехи двух этажей, Данила честно пытался увязать свои чувства с мыслями, неумолимо влекшими его к маленькой девочке из предместья.
Разумеется, он мог просто овладеть ею, подчинить, использовать как медиума и оставить, но ее жизнь после этого? Но этот крыжовник глаз? Но плечи, от которых уплывает сознание? Проклятые женщины, которые окружают его всю жизнь. Впрочем, вступив на любую из своих дорог, он никогда не отступал. Не свернет и с этой.
«Однако какого черта вдруг так смутился и вспыхнул Полонский?» – опять неожиданно пронзил его все тот же вопрос.
Ранним утром третьего дня Данила вышел на улицу, оставив в диванной скатерти и посуду, но прихватив спальник. Он в последний раз обошел дом, деловито выломал немногие оставшиеся резные наличники, сбил картуш, побросал все это в багажник и, не оборачиваясь, уехал другой дорогой через Верево.
Глава 17
Улица Ивана Черных