— Я тоже высказывался по этому же вопросу — обещал научить тебя. И научу!
— Не возражаю. — Богдан подсунул рюкзак под голову и закинул ногу за ногу. — Приступайте, пожалуйста!
Чтобы не сорваться, Сергею пришлось теперь считать про себя до пяти.
— Сейчас приступим!.. Вставайте!.. Кто не умеет — будет подсобником, а вторую палатку поставите сами.
Мальчишки вставать не торопились, ждали, что скажет Богдан.
— Шуруп! Забирай своих шурупчиков — и давай! — разрешил он. Его устраивала эта роль. Получалось, что Сергей Лагутин приказывал, а Богдан, как высшая инстанция, подтверждал его приказание. — Вставайте! Надо же помочь командиру!
Сергею пришлось бы считать до ста, чтобы избавиться от жгучего желания ударить кулаком в вежливо-ехидную физиономию Богдана. Хорошо, что подошел сержант Кульбеда. Он поглядел на взвинченного до предела Сергея, на Богдана и по-стариковски прокряхтел:
— Э-э-эх! Нет на вас гвардии старшины Грехопуда!
— Нам и Микропоры хватает! — хохотнул Богдан.
Как и тогда, в строю, мальчишки, увидев добродушную улыбку на рябом лице сержанта, дружно засмеялись.
— Идите, идите, — поторопил их Богдан. — Под дождем плохо без палатки.
— Вот это разговор! — Кульбеда козырнул Сергею Лагутину. — Веди нас, командир!
Сергей пошел к вещам. За ним — сержант с Шурупом. Чуть погодя, пошли туда и остальные, кроме Богдана и Димки с Фимкой, которые продолжали увлеченно мастерить что-то вроде большого полутораметрового лука.
Кульбеда оглянулся.
— Ты музыку-то включи. Будь сегодня за культработника да хоть одним глазком поглядывай, как ее ставят — палатку эту. Авось пригодится!
Богдан включил магнитофон, но уменьшил громкость звука.
Распаковав часть вещей, мальчишки вооружились лопатами, топориками и принялись за расчистку площадки под палатку. Вскоре к ним присоединился и Славка Мощагин. В трех других отделениях все шло нормально.
Командиры и юные дзержинцы сумели организовать работу. И не случайно сержант Кульбеда и Славка Мощагин оказались в первом отделении — самом трудном и не подкрепленном юными дзержинцами.
Расслабленно и томно пел саксофон. Гришка Распутя будто спал с открытыми глазами. Маятником раскачивался на пеньке Забудкин. Димка и Фимка, натянув тетиву из проволоки, резали из фанеры длинную плоскую стрелу. Богдан лежал на спине и всякий раз, когда мимо с каким-нибудь грузом проходил командир отделения, усмехался. А Вовка Самоварик, кривоногий и кругленький, мячиком катался по просеке, стараясь поспеть всюду. Не прозевал он и тот момент, когда мальчишки с помощью сержанта Кульбеды и Славки Мощагина по команде Сергея Лагутина установили основные опоры и палатка поднялась над выровненной и очищенной площадкой.
— Еще одна советская семья вскоре справит новоселье! — изрек он, сфотографировав этот момент.
Пленка у Вовки кончалась — остался один кадрик. Он повертел круглой головой и подкрался к Забудкину. Аппарат щелкнул.
— Кающийся грешник!
Забудкин показал острые мелкие зубенки.
— Изыди!
— Изышел! — подмигнул ему Вовка и покатился вверх по просеке.
У него было в запасе несколько пленок. Но где перезарядить фотоаппарат? Вовка надеялся найти темное местечко около кухни — в какой-нибудь кладовке без окон. Докатившись до штабной поляны, он наткнулся на комиссара. С чертежом и колышками в руках Клим вымерял шагами ширину поляны и втыкал колышки в землю — отмечал расположение будущей трибуны и точку, где надо установить флагшток. Воткнув очередной колышек, Клим выпрямился.
— Ты куда?
— Надо перезарядить, — Вовка пощелкал по аппарату, — а темноты нигде нету.
Клим цапнул себя за бороду.
— Ну надо же! Забыл!.. Хотел в столовой сказать про мастерскую — и забыл!.. Там ведь все есть!
— И проявитель? — не веря в удачу, спросил Вовка.
— Даже закрепитель.
— Подержите! — Вовка протянул Климу фотоаппарат, подпрыгнул, перевернулся, встал на руки и, согнув ноги в коленях, свободно засеменил на руках к мастерской. — Идемте скорей!
Клим засмеялся, догнал Вовку и поставил его на ноги.
— У командира отпросился?.. Проявлять — время потребуется, а они палатки ставят. Не пустят тебя под крышу, скажут — не работал.
У Вовки глаза повлажнели от огорчения. Климу стало жалко этого забавного мальчонку.
— Ну, хорошо! Беру грех на себя!.. Идем — покажу лабораторию.
Клим помнил личные дела почти всех мальчишек, знал, кто и за что направлен в этот лагерь. В деле Вовки Самоварикова вина указывалась в очень туманных выражениях: неуважительное отношение к старшим, оскорбление завуча, мелкое хулиганство. Как ни старался Клим вспомнить что-нибудь конкретное о Вовкиной провинности, в памяти ничего не всплывало. Уже подходя к мастерской, Клим спросил: