Отец ждал выдвижения на новый, ответственный пост. Документы находились на утверждении в последней, высшей инстанции. Он был холодным и расчетливым человеком. Как счетная машина, отец перебрал варианты и увидел, что нет никакой возможности оградить сына от суда, а о себе надо и можно позаботиться. Самой большой преградой для его выдвижения был бы судебный документ — частное определение о плохом воспитании сына. Чтобы избежать этой опасности, он выступил на суде с такой обвиняющей речью, что народные заседатели удивленно зашептались. В рассчитанной на эффект концовке отец заявил, что отказывается от такого сына.
Тихо заплакала в зале мать Богдана, а сам он как оглох. Голос судьи, объявлявшего приговор, доходил до него приглушенно, как через толстую стену. Его осудили на три года заключения, но решили отсрочить исполнение приговора на полтора года, с условием, что за это время он не допустит ни одного правонарушения, — окончит восьмой класс и поступит в училище по собственному выбору.
Богдана в зале суда освободили из-под стражи, но ни отсрочка, ни это освобождение не обрадовали его. Он был зол на весь мир. Все люди казались ему предателями. И не верил он, что избежит трехлетнего заключения. Чувствовал, что с таким настроением может сорваться каждую минуту. Полуторалетняя отсрочка представлялась затянувшейся пыткой. Уж лучше бы отсидеть в заключении положенные три года, чем висеть на волоске целых восемнадцать месяцев.
Ему противно было находиться дома и в школу ходить не хотелось, но он все же проучился до конца года в седьмом классе и обрадовался, когда его направили летом в этот лагерь.
Богдан думал, что здесь никто его не знает, и ошибся. Первая же стычка с Шурупом и шурупчиками показала, что до многих дошли преувеличенные, раздутые слухи о нем. Он не оттолкнул мальчишек от себя, но и не поверил в заискивающие взгляды и подчеркнутую готовность подчиниться ему во всем. Богдана трудно было удивить предательством, но все-таки он не ожидал, что Шуруп и шурупчики в тот же день откажут ему в такой мелочи, как место в палатке.
Тогда он снова почувствовал гнетущее одиночество. Он и здесь был лишним, никому не нужным, даже Фимке с Димкой и Самоварику. И хотя они сами в ту ночь пошли за ним, Богдан понимал, что не он им, а они ему были в тот момент совершенно необходимы.
Взглянув на спящих у костра Фимку и Димку, Богдан стряхнул с себя мучительные воспоминания.
Уже вставало солнце, но он все-таки подбросил хворосту в огонь и поймал себя на мысли о том, что сделал это только ради них — ради спящих мальчишек, чтобы они не замерзли на утреннем холодке.
Медаль
Старшая повариха просыпалась в лагере раньше всех. Растопив плиту на кухне, она будила своих помощниц — стучала в дверь и напевно произносила:
— Девочки! Солнышко встало!
Катя мигом выпрыгивала из постели, а Ната неторопливо высовывала из-под одеяла сначала руки, потом ноги. Садилась в кровати, сладко потягивалась и, прислушиваясь к насмешливому стрекотанию подружки, начинала заплетать косы. От Кати ей доставалось часто, но она привыкла к ней и не обижалась. На этот раз Нате попало за косы.
— Не надоело? — Катя остановилась перед ней. — И хлопотно, и старомодно!
— А мне нравится! — улыбнулась Ната.
— А у меня? — Катя с вызовом тряхнула коротко остриженными волосами. — Хуже?
— И у тебя хорошо.
— Спасибо!
Отвесив подруге поклон, Катя побежала к двери, сердито защелкала крючком. Этот крючок очень плотно сидел в металлической петле, но Ната для полной безопасности вечером привязывала его еще и веревкой. Перед тем как ложиться спать, проверяла она и запоры на окнах, а шторы скалывала булавками, чтобы не было ни щелочки.
— Гос-споди! — ворчала Катя, распутывая узел. — Трясется вся, а вчера небось сама к ним потащилась!
Ната промолчала, только щеки у нее разгорелись.
За полчаса до подъема завтрак был почти готов, и старшая повариха отпустила девчат покупаться. О своей договоренности с Сергеем Лагутиным Катя сказала подруге лишь тогда, когда они с полотенцами вышли из кухни. Ната чуть не вернулась обратно, но Катя схватила ее за руку и потащила за собой. И все-таки Ната не пошла по просеке — постеснялась.
— Чумичка! — обозвала ее Катя и ради подруги свернула в лес.
Легко бежалось вниз к речке. Когда за деревьями забелела палатка, в которой поселился Сергей, Катя аукнула довольно громко. Ната присела от стыда, а Катя, не останавливаясь, продолжала бежать дальше.