Алина задрожала, но в глазах появился вызов:
– Эту шлюху! Которая бросила тебя, сбежала, как крыса с тонущего корабля!
Звук удара о стену заставил её вздрогнуть. Дмитрий впечатал кулак в стену рядом с её головой, так близко, что она почувствовала движение воздуха.
– Никогда, – процедил он, – слышишь, никогда больше не смей так о ней говорить.
– Иначе что? – прошептала Алина, глядя ему в глаза. – Ударишь меня? Как её?
Дмитрий отшатнулся, словно она дала ему пощечину. В глазах потемнело от ярости и... стыда?
– Вон отсюда, – прохрипел он.
– Нет, – Алина вдруг успокоилась, в её голосе появились стальные нотки. – Я никуда не уйду. Хочешь – вышвырни меня силой, как тогда её. Давай, покажи свою истинную натуру!
– Ты не понимаешь, во что играешь, – покачал головой Дмитрий.
– О, прекрасно понимаю! – она горько усмехнулась. – Это ты не понимаешь. Думаешь, я не вижу, как ты сравниваешь нас? Как ищешь в каждом моем жесте, в каждом слове её? Как злишься, когда не находишь?
Дмитрий молчал. Что он мог сказать? Что она права? Что каждый раз, когда он смотрит на неё, видит другое лицо? Что, просыпаясь рядом с ней, на долю секунды ожидает увидеть другую?
– Я не она, – тихо продолжила Алина. – И никогда ею не буду. Но я здесь, я живая, я люблю тебя. А она... она просто призрак из прошлого.
– Призрак, – эхом отозвался Дмитрий. – Призрак, который никак не отпустит.
– Потому что ты сам не хочешь отпустить! – в голосе Алины снова появились истерические нотки. – Держишься за эту чертову фотографию, за воспоминания, за...
– Хватит, – оборвал её Дмитрий. – Просто хватит.
Напряжение в кабинете достигло предела. Дмитрий смотрел на Алину так, словно видел её впервые – красивую, молодую и совершенно чужую. Её слова о Владе все еще звенели в ушах, отдаваясь глухой болью где-то в груди.
– Может, ты и права, – медленно произнес он, – Может, пора действительно все отпустить.
Алина насторожилась. Она слишком хорошо знала этот тон – обманчиво спокойный, почти ласковый. Именно таким голосом он говорил самые жестокие вещи.
– Что ты имеешь в виду? – осторожно спросила она.
– Все. Прошлое, настоящее... тебя.
Алина побледнела. Этого она не ожидала. Ярость – да, крик – пожалуйста, даже удар по стене был в пределах нормы. Но это спокойствие пугало её больше всего.
– Ты не можешь, – прошептала она. – Не можешь так просто...
– Почему же? – усмехнулся Дмитрий. – Ты сама сказала – пора отпускать прошлое. Вот я и отпущу. Все разом.
И тут Алина заплакала. Не наигранно, как обычно, когда хотела чего-то добиться, а по-настоящему, захлебываясь слезами и размазывая тушь по щекам.
– Прости, – всхлипывала она. – Прости меня, я не хотела... Я просто... просто так тебя люблю, что иногда не могу...
Дмитрий почувствовал, как его решимость тает. Он ненавидел женские слезы, особенно такие – искренние, отчаянные. Что-то внутри него надломилось.
– Ну тихо, тихо, – он неловко притянул её к себе. – Прекрати истерику.
Алина уткнулась ему в грудь, продолжая всхлипывать, но уже тише. Она знала – победила. Снова. Как всегда.
– Я больше никогда не буду говорить о ней, – пробормотала она. – Клянусь. Только не прогоняй меня.
Дмитрий гладил её по волосам, чувствуя себя последней сволочью. Он прекрасно понимал, что происходит – эти слезы, эти клятвы, эта внезапная покорность. Но ничего не мог с собой поделать.
– Хочешь, поедем куда-нибудь? – предложил он, пытаясь загладить свою несуществующую вину. – В Европу, например. Давно никуда не выбирались.
Алина подняла заплаканное лицо, в глазах уже появился знакомый блеск.
– В Париж? – спросила она с надеждой. – Там как раз неделя моды скоро...
– Хоть в Париж, – согласился он, понимая, что снова попался. Снова купился на эти слезы, на эту показную беспомощность.
– Ты самый лучший, – прошептала она, целуя его в щеку. – Я так тебя люблю.
Дмитрий смотрел в окно поверх её головы. Он чувствовал себя марионеткой в умелых руках. Алина прекрасно знала, на какие кнопки нажимать – когда плакать, когда улыбаться, когда быть сильной, а когда превращаться в беспомощного котенка. Все возвращалось на круги своя – её капризы, его уступки, её манипуляции, его слабость. Замкнутый круг, из которого он не мог, а может, и не хотел вырваться.