Вот Влада счастливая, смеется над его шутками в первый день знакомства. Вот она плачет, узнав о том, что он женат. И вот теперь - сломленная женщина на коленях, умоляющая спасти их общего ребенка.
– Разденьтесь по пояс и лягте на живот, - голос медсестры вырвал его из воспоминаний. – Сейчас придет анестезиолог, нужно подготовить место для пункции.
Холодные руки медсестры обрабатывали его спину антисептиком. Дорогов поморщился от неприятных ощущений, но промолчал. Что такое легкий дискомфорт по сравнению с тем, через что проходит его дочь?
В палату вошел анестезиолог - молодой парень с внимательным взглядом. Он начал объяснять процедуру местной анестезии, но Дорогов почти не слушал. Мысли снова и снова возвращались к Василисе, которую он не видел и не знал, по сути, но ради которой сейчас готов был на все.
– Будет немного неприятно, - предупредил анестезиолог, делая первый укол. Дорогов стиснул зубы, чувствуя, как игла входит в тело. Боль была терпимой, но каждый новый укол заставлял мышцы непроизвольно напрягаться.
За дверью палаты слышались торопливые шаги медперсонала, приглушенные голоса, звяканье инструментов. Где-то там, в операционной, готовились спасать его дочь. Его кровь, его плоть - пусть даже он никогда не имел права называть её своей.
– Теперь нужно подождать, пока подействует анестезия, - сказал врач. – Постарайтесь расслабиться.
Расслабиться? Легко сказать. Когда каждая клеточка тела звенит от напряжения, когда в голове крутится карусель мыслей и сожалений, когда где-то рядом умирает твой ребенок... Какое уж тут расслабление?
Время тянулось мучительно медленно. Спина постепенно немела под действием анестезии. В тишине палаты было слышно только тиканье часов на стене да его собственное дыхание. Дорогов пытался считать секунды, но сбивался и начинал снова.
Наконец дверь открылась, и вошла целая бригада медиков. Началась суета - проверка оборудования, последние приготовления, короткие команды. Дорогов чувствовал себя словно в тумане, отстраненно наблюдая за происходящим.
– Сейчас мы начнем забор костного мозга, - сказал хирург. – Вы можете почувствовать давление и некоторый дискомфорт. Если станет слишком больно - сразу говорите.
Первый прокол иглы Дорогов почти не почувствовал - только тупое давление и странное ощущение, будто что-то движется внутри тела. Но с каждой новой пункцией становилось все тяжелее. Пот заливал глаза, зубы непроизвольно стискивались, пальцы до побеления костяшек сжимали края кушетки.
Он терпел молча, не позволяя себе даже стонать. Это было его искупление - за все годы малодушия, за все причиненные боли, за все несделанное и несказанное. Каждый укол иглы был как удар хлыста, по совести, каждая капля выкачанного костного мозга - как капля искупительной крови.
Процедура казалась бесконечной. Врачи работали методично и сосредоточенно, периодически переговариваясь короткими фразами, смысл которых ускользал от затуманенного болью сознания Дорогова. Он сконцентрировался на дыхании - вдох, выдох, только не думать о боли, только не сорваться...
Где-то на середине процедуры в палату заглянула медсестра и что-то прошептала хирургу. Тот кивнул, не прерывая работы. Дорогов напряг слух, пытаясь уловить хоть слово о состоянии дочери, но тщетно.
– Осталось совсем немного, - подбодрил его анестезиолог, заметив, как напряглось его тело. – Вы молодец, держитесь отлично.
Дорогов только прикрыл глаза в ответ. Молодец? Какой же он молодец? Настоящий молодец не бросил бы любимую женщину. Настоящий молодец был бы рядом с дочерью с самого начала, а не появился бы только сейчас, когда она при смерти...
Наконец процедура подошла к концу. Медсестра аккуратно наложила повязку на место проколов, помогла Дорогову перевернуться на бок.
– Полежите так некоторое время, - сказала она. – Сейчас принесу обезболивающее. Первые сутки могут быть довольно неприятными.
Дорогов едва кивнул. Тело ломило, спина горела огнем, но физическая боль была ничем по сравнению с душевными терзаниями. Пока медперсонал убирал инструменты и готовил материал к отправке в лабораторию, он лежал неподвижно, глядя в стену невидящим взглядом.