Завистливая страсть к роскоши. Она понятна всем. Здесь, казалось бы, ничего не надо объяснять. Чем займется эта девочка в своем остервенелом нетерпении иметь золото мира?.. А вообще, какова психология зависти? Ведь далеко не все одержимы ею. Зависть — тенденция жить сравнением, обязательно иметь то, что имеют другие, хорошо знакомые тебе люди. «Чем он лучше меня? Да просто везет дураку: или ловкач, или волосатая рука тянет. Я по сравнению с ним — ангел. Значит, чтобы хорошо жить, надо стать чертом». Так, соглядатаем чужой жизни, включается в бесконечную гонку за лжеценностями человек, выматывая жилы и хороня главную ценность свою: остающуюся нераскрытой собственную неповторимую индивидуальность, предназначенность. Все силы, все резервы сил брошены на то, чтобы было не хуже, чем у других, чтобы подставить ножку тому, кто вырвался вперед. Завистливому человеку никогда не придет в голову искать недостатки в себе. Виноват в его положении кто угодно (антиидеал — другие), только не он. Завистник «восстанавливает» справедливость, как правило, анонимными доносами, грязными сплетнями, подлостью, очернительством, клеветой, лжесвидетельством, подкупом, натравливанием, ударом из-за угла в спину. А торжество таких людей над поверженным злорадно и бешено. Дошла до нас из античного мира история о Тулии, завидовавшей царской власти отца своего и подстрекавшей мужа к заговору. Когда же злодеяние свершилось, она в безумном торжестве промчалась на колеснице по трупу отца, убитого на улице, которую потрясенные горожане после этого случая назвали Проклятой.
Теперь поговорим о тех, кто унижен не природой (обделен задатками и способностями), не социальным происхождением и не чужой славой. Пренебрежение к человеку, унижение достоинства, оскорбление чести, уязвление гордости, причинение страданий, лишение радостей вызывают в ответ мстительное чувство к тому лицу, с которым связывается причина несчастья. Антиидеал — ад воспоминаний обиды, позора, надругательства, ненавистного лица обидчика. Идеал — сладостные, упоительные картины будущей мести и ужас на лице обидчика. К мести способен человек, вся эмоциональная мощь которого сосредоточивается в чувстве одной привязанности. Чем больше то, что подверглось разрушению, составляло смысл жизни, тем больше смысл продолжающейся после этого события жизни составляет цель мести. Монте-Кристо, Отелло, Робин Гуд, Дубровский — не перечесть всех вымышленных имен и легендарных героев мести, которую в книгах и на экранах стремятся сочувственно облагородить. Наверное, потому, что писателю свойственно преклонение перед сильными чувствами, перед верностью. Но — в жизни в отличие от романтической сказки, это всегда яд сумасшествия, отвратительное зверство, лютая ненависть. Кому, как не Великому князю Владимирской Руси Дмитрию Михайловичу Тверскому, богатырю, красавцу, умнице, жить бы вольно да править мудро. Но все часы после мученической смерти отца никто не видел его иначе как погруженным в мрачную злобную думу. За что и получил он прозвище Грозные очи. Прекрасным человеком был его отец, которого церковь канонизировала как святого. А предал Михаила Тверского князь Юрий Данилович, обрек на расправу в Орде татарской. «Дмитрий был весь в одной неизбывной мечте. Душа его горела и сгорала одним-единственным огнем: отомстить за отца. И даже мать, сама помогавшая разгореться этому пламени, пугалась, чуя обреченность сына…» — пишет историк Д. Балашов в книге «Великий стол». Дмитрий зарубил обидчика в Золотой Орде (куда были вызваны оба ханом Узбеком). Впервые после смерти отца, встретившись с глазу на глаз с Юрием Даниловичем, — не в поединке зарубил, а безоружного в неудержимом приступе освобождения от бесконечного вынашивания ненависти. Насколько желанно и чудодейственно это освобождение, можно понять, например, из эпизода летописи Второй Пунической войны между Римом и Карфагеном. «Кто-то из варваров, озлобленный казнью своего господина, убил Газдрубала (вождя карфагенян. — Н. Г.) на глазах у всех, а затем дал схватить себя окружающим с таким радостным лицом, как будто избежал опасности; даже когда на пытке разрывали его тело, радость превозмогала в нем боль, и он сохранял такое выражение лица, что казалось, будто он смеется».