Любовь народа к вождю носит оттенок сыновьей: «Мамочка, мама, голубка моя! Настежь открылись ворота Кремля, кто-то выходит из этих ворог, кто-то меня осторожно берет, и подымает, как папа меня, и обнимает, как папа меня…» (из «Колыбельной» Л. Квитко).
Вождя-отца чтят за мудрость, за силу духа, за порядок в стране. Чем меньше в сыне-народе инициативы и способности мыслить самостоятельно, чем больше в нем страха перед внешним врагом, тем выше культ сильной личности вождя. Страх перед будущим после смерти Сталина был настолько велик, словно настал конец света. Наш народ некоторое время пребывал в шоковом состоянии. Свидетельствует доктор экономических наук А. Вишневский: «Знаете ли вы, например, что в свое время, по оценке социологов, рождаемость в стране снизила… смерть Сталина? Однако уже в следующем году шок прошел и люди поняли, что мир не перевернулся, жизнь продолжается. И показатели рождаемости восстановились…»
Такого рода народную любовь можно сравнивать с молитвенной любовью к богу, который думает за нас, убогих, сирых. Можно ли назвать корыстной любовь, когда просишь у божества покровительства, защиты от невзгод, когда с его именем на устах идешь на смерть? Наверное, нет.
Как сладко бывает в молитвенном экстазе даже самым сильным, но сомневающимся людям. И тем, кто не признает власть земную, но не смеет не надеяться на власть всевышнего. Из дневника Л. Толстого: «Сладость чувства, которое испытал я на молитве, передать невозможно… Ежели определяют молитву просьбой или благодарностью, то я не молился. Я желал чего-то высокого и хорошего; но чего — я передать не могу; хотя и ясно сознавал, чего я желаю. Мне хотелось слиться с существом всеобъемлющим. Я просил его простить преступления мои; но нет, я не просил этого, ибо я чувствовал, что ежели оно дало мне эту блаженную минуту, то оно простило меня. Я просил и вместе с тем чувствовал, что мне нечего просить и что я не могу и не умею просить. Я благодарил, да, но не словами, не мыслями. Я в одном чувстве соединил все, и мольбу и благодарность. Чувство страха совершенно исчезло. Ни одного из чувств веры, надежды и любви я не мог бы отделить от общего чувства. Нет, вот оно чувство, которое испытал я вчера — это любовь к богу. Любовь высокую, соединяющую в себе все хорошее, отрицающую все дурное».
Попутно заметим, что человек самосовершенствующийся, сделавший ставку на себя и только на себя, добившийся наконец превосходства над другими, остро ощущает в момент отрыва от социума потерю чувства безопасности (когда не выделяешься из общей массы), нехитрых житейских забот, наивных интересов, утех в потакании своим слабостям.
Кто не верит в себя или в людей, кто не верит в бога — верит в черта, пришельцев, духов, в прекрасного человека будущего… Потеря веры в «идеального другого» равносильна потере общественной сущности человека, чувства принадлежности к другим (если еще или уже нет веры в «идеального себя»). Так, например, бывает с легкоранимыми молодыми людьми, которых несправедливо, грубо позорит коллектив. Из письма студентки факультета журналистики Киевского университета Елены Гарбуз матери: «У нас в комнате у одной девочки, Иры Сытник, пропали деньги — 110 рублей. Она заявила в милицию. Всех вызывали в РОВД. В краже обвинили меня…» (На профсоюзной конференции Лену уличали в позорном поступке, унижали, грозили исключением из комсомола, выселением из общежития. И никому даже в голову не пришло принять во внимание ее тихое, но упорное и твердое: «Я этих денег не брала…») «…Мамочка, как мне не хочется умирать… Но у меня нет другого выхода. Похорони меня у нас в Кременчуге, рядом с бабушкой… Прощай, родная. Я». Утром Лену нашли в лесопарке повесившейся. (Из газеты.)