Несколько счастливых, дней подряд, даже несколько часов — это необыкновенно много.
Мелкие неприятности, котррые врывались в жизнь семерых людей и одной собаки, не шли в счет, потому что врывались извне, а подлинное счастье в том-то и состоит, чтобы тебе не делали зла свои.
Очень остро, хотя и бессознательно, оценил это Слава. Он так привязался ко всем, ему так все, без исключения, теперь нужны, что и представить себе не может, как он расстанется с ними в сентябре.
***Когда Костя погасил везде свет, сразу ощутимей стало, какая прохладная сегодня ночь.
И жар, и боль, и запах обожженной солнцем кожи доставляли радость. Славе казалось, что он никогда не уснет, а будет так лежать и чувствовать свое тело и весь этот длинный день, в котором от начала до конца было одно хорошее.
Крик матери давно улетел из ушей. Ругательства впервые отскочили, но и впервые в жизни он так сильно страдал от стыда. Он просто изнывал, боясь, что Вика слышит, какой он ИЗВЕРГ и что КОБЕЛЬ ему дороже МАТКИ. Зато как только вырвался к ним на ночлег, все мгновенно позабылось.
Через распахнутые на веранду окна текла без ветра влажная белая ночь.
Слава опустил руку, хотел протянуть ее под топчан, хотел потрогать Марса, но не рискнул: а вдруг спросонок не разберет, что свой? Он эту руку сунул под щеку, прикрыл глаза и сразу начал видеть: сидит вот тут, подле топчана, Марс и подставляет голову под Викину ладонь. Вика легонько поглаживает его и говорит, что он хорошая собака, что он красавец, умница! А он, нахал, мгновенно соглашается, и метет хвостом, и прижимает уши, и даже весь дрожит от наслаждения.
Понятия Слава не имел, какой тщеславный псы народ! Не знал, что похвала им часто важнее еды и воды. Сейчас он думал — все дело в ней, в Викиной руке, и замирал от радости, как будто Вика гладила его самого.
Полчаса прошло с тех пор, а все это уже сделалось прошлым, оставаясь только в глубине груди невесомым радостным комом.
Сквозь вязкую дрему Слава приближал к себе эту радость и по кускам разглядывал.
...Просека, покатый пень. Это когда они шли в Сосновый Бор за едой. Они шли на порядочном расстоянии друг от друга — так Слава чувствовал себя гораздо лучше. От этого покатого пня до первых домов поселка Вика рассказывала про Молдавию.
Он очень напряженно и рассеянно слушал, потому что радовался слишком — не забыла! Он тоже не забыл, что было ему обещано в тот день, когда брат и сестра «потеряли финансовую независимость». А теперь вот она идет и рассказывает про жизнь на юге с бабушкой Викторией. (Значит, в честь бабки назвали ее так?) Но самое большое торжество было еще впереди, когда Вика заговорила про фрукты, и сделалась вдруг деревянная-деревянная, и начала изрекать. Наконец-то он понял, откуда эта идиотская манера и загадочные фразы! Вовсе не из какой-то ему неизвестной книги, а из Викиной жизни. Сейчас специально для него она изобразила: КОНСТАНТИН, ТЫ ПЛЮЕШЬ НА ОТЧИЙ ДОМ и О ВИКТОРИЯ, ПОДБЕРИ ПАТЛЫ. И еще что-то очень сложное про СТАЛЬНУЮ ВОЛЮ, про асфальт и озон и, уже совсем непонятно зачем, про ИНТЕРЕСЫ ГОСУДАРСТВА. Но Слава все равно был счастлив.
Когда она перестала изображать бабушку Викторию, то опять была тоненькая и гибкая, часто поворачивала к нему лицо, и, если глаза их встречались, Слава несколько долгих секунд тонул, делался весь легкий, а голове было холодно.
— Представляешь? — говорила Вика и смотрела. — Нет, ты не можешь себе этого представить — мы с Костей возненавидели виноград! Вместо хлеба — виноград! Вместо воды, то есть жидкостей, — виноград! И еще эти… мууухи!
— Я тоже ненавижу мух!.. — Насчет винограда Слава смолчал, потому что возненавидеть виноград — все равно что напиться досыта лимонадом или наесться мороженым!
Вика еще что-то чудное говорила, но Славе не хотелось напрягаться. Он блаженствовал и изо всех сил делал внимательное лицо, а сам больше глазел на нее, чем слушал. Время от времени пугался: ну для чего она такая красивая?..
Лежа сейчас с закрытыми глазами, он тщетно силился увидеть Викино лицо целиком. И все зря: то нос игрушечный увидит; то ухо, крепкой белой раковинкой прижатое к темным волосам; то маленький рот, как две мандариновые дольки. Ну, а какие у Вики глаза, Слава, наверно, никогда не разберет, потому что совершенно не выдерживает ее взгляда.
Из окна тянуло холодом. Он резко повернулся на спину, затих. И вдруг почувствовал под собой греющий песок, потом упругое касание воды, потом без всякой связи вспомнил.
— Ты устал?
Они тащили к озеру еду.
— Вот еще!
— А я очень быстро устаю, но папа не должен этого знать…
Слава, конечно, спросил:
— Почему?
Она обернулась и как-то так на него посмотрела, что он снова перестал слышать слова. Он смотрел, как красиво двигаются ее губы, кивал понимающе головой, а на самом деле ничего не слышал и не понимал — только удивлялся: отчего такая приятная глухота? Не только приятная, а скорее похожая на радостный ужас! А потом это прошло, и в конце концов он понял, почему ее отец не должен знать, что она так быстро устает. Он просто догадался из-за слова «поход», которое все же расслышал. В будущем году (это она и раньше ему говорила) они собираются в туристский поход…
А потом он начал слышать свербящий, лезущий в душу звон. Покрутил головой, думал, в ухе звенит. Стал гадать — в каком? Оказалось, звенит раскаленная сосна. Высоко на тонком стволе и ветках, перегревшихся до прозрачности, шевелятся и звенят медные пластинки. Под сосной Вика и Костя взялись за руки, задрали головы и тоже слушают, а Слава стоит в стороне в очень плохом настроении — Славу мучает зависть, что Вика не его сестра и он не может ее видеть все время. А они стоят, конечно, спиной и не обращают на него никакого внимания.
Жара кругом невыносимая. Тлеет мох. Верхушка сосны начинает плавиться и уже сгибается, как размякшая свеча.
Слава рванулся… откинул простыню. Тело сразу перестало звенеть, облитое холодом из окна. Увиденный сон забылся навсегда — в новый он улетал легко… Серая птица подбросила в небо, упала с ним и унеслась… Уверенный, что просто думает о ней, он сам летал в прохладной бездне неба, а птица устала и спит. И ничего ей никогда не снится… Мне тоже ничего не снится — как хорошо…
Глава шестая, и последняя, в которой все только начинается
...И вообще, как это можно, чтобы один человек командовал всеми твоими желаниями, поступками, даже мыслями…
Впервые за всю свою жизнь Слава отдыхал от зависти. Поминутно бегая к соседям, он без конца задавал вопросы. Больше Косте, но так, чтобы Вика тоже слышала. Славу точно прорвало. Могло даже показаться, что он наслаждается своим невежеством: нате, мол, пожалте, весь я тут! Но его беспощадность к себе была так велика и искренна, что брат с сестрой восприняли это как проявление дружбы и наперегонки старались привести В БОЖЕСКИЙ ВИД своего приятеля.
— Ты убийственно некрасиво ешь... — говорила Вика.
— Например?
— Например, таращишь зачем-то глаза, когда подносишь еду ко рту.
Слава закрывал глаза совсем и продолжал жевать с блаженной улыбкой и жутким чавканьем.
Если трое приятелей бывали не одни, а шли всей компанией, Вика приближалась к Славе, клевала пальцем в бок, а затем молча выразительно смотрела.
Славка сначала паническим шепотом чевокал, потом, спохватясь, извинялся и, размякая от радости, что Вика занимается им, спрашивал:
— Опять не по-русски говорю?
— На протяжении ста метров, — отвечала Вика, рассеянно глядя по сторонам, чтобы не привлекать ничьего внимания, — ты успел дважды сказать «башка» вместо «голова», «ложу» вместо «кладу» и по-прежнему говоришь: «он приехал с Москвы»…
Обычно перед сном Костя и Вика по очереди читали вслух. Слава наслаждался, но не столько самой книгой, сколько сознанием, что читают ему. Время от времени задавал вопросы, тоже больше в угоду им: мол, смотрите, какой я простой, нисколько не стесняюсь.
— А я не понял, кто такой этот Великий Мумрик.
Вика, боясь Славу смутить, смотрела себе на руки и как бы рукам своим говорила и только под конец, подняв на Славу глаза, внимательно и мягко спрашивала:
— Теперь ты понял?