Лесными тропами, не скоро очень, Гриша вывел их на опушку, к той прекрасной березе, которую земля поила молоком, но ребята не сразу кинулись к ней — остановило небо! Там реактивный самолет нарисовал гигантские каракули, а ветер почему-то не рассеивал их, бушуя только здесь, внизу.
Они двинулись к березе. Обращенная к насыпи всеми ветвями и всеми листьями, она реяла над железной дорогой, как факел.
Когда ребята добрались до складницы шпал, Марс спрятался за спинами и задремал в тепле и надежности братства, которое от людей передавалось и ему.
Поезда не шли в этот час.
Береза горела зеленым яростным огнем. Гул ветра по стволу передавался в шпалы.
Семеро людей и одна собака жили настолько счастливо и хорошо, что даже и не знали, чего бы еще захотеть.
— Я больше не могу, — сказала Вика брату. — Я так соскучилась…
— Молчи. Завтра суббота, — ответил он тихо и этим как бы повторил: «Я тоже больше не могу».
А Славу суббота пугала. Приедут ИХНИЕ родители, и брат с сестрой снова уйдут в свою особенную жизнь. Да и сам он, встретив батю, будет уже не он, теперешний, очень значительный: он, чьим именем какие-то чудаки назвали птицу, станет опять СЫНОЧКОЙ или ИЗВЕРГОМ — разницы никакой, потому что исчезнет самое для него дорогое — радость полного права на собственную жизнь!
То ли предчувствовал это Слава, то ли понимал, и понемногу из тоски его смутной разбухла в сердце такая печаль — всем его будущим печалям мера…
Они проголодались наконец.
Слава, весело подмигнув, начал медленно разворачивать объемистый пакет, который был вручен Вике вместе с Павликом.
— Нет! — крикнул Павлик. — Я не дам! Ваша собака не сможет есть эти бутерброды!
— Посмотрим, — сказала, Вика. — У нас была кошка, которая ела сырую капусту... и ты, конечно, не прав — бутерброды мы должны были взять… И вообще так не разговаривают со старшими.
Слава сунул пакет Павлику под нос и пожалел, потому что тот сразу уткнулся Вике в колени. Она, конечно, принялась его утешать; Павлик, конечно, стал пыхтеть и попискивать, потом вдруг сел, демонстративно вытер глаза, спрятал платочек в карман на груди и повел глазищами по лицам.
— Ешьте, пожжалста! — гневно приказал Павлик. Он вздрагивал еще от невыплаканных слез, но глаза его были насмешливы. — Ешьте, ешьте, а я посмотрю, кого скорей стошнит.
— Вот именно, — сказала Вика. — Давай накормим их.
Она решительно положила пакет себе на колени и развернула. Плоские, узкие, жесткие бутерброды, помимо газеты, завернуты были еще и в бумажную салфетку.
Первый бутерброд был такой: ломтик черного черствого хлеба внизу, сверху белый, внутри кружочки помидоров, склеенные чем-то вязким.
Вика повертела эту штуку, понюхала, пожала плечами.
Володя жадно смотрел на бутерброд и под крики «ура!» и аплодисменты его съел.
Марс пододвинулся, пошарил в воздухе носом, но, обладая поистине нечеловеческой выдержкой, картинно опустил морду на лапы и принялся ждать.
— Внимание!
Вика раскрыла следующий бутерброд — между пластинками черно-белого хлеба оказалось что-то завернутое в увядшие зеленые тряпочки.
Володя заранее зажал руками рот и замотал головой.
Вика двумя пальчиками отклеила и выкинула листья салата. На хлебе осталась ветчина. Теперь у Гриши глаза напряглись.
— Давай сюда ветчину, я ее съем!
Следующий бутерброд был опять очень мокрый. Расклеить его мешала густая желтая мазь. Внутри была одна расплющенная килька и несколько мятых перышек зеленого лука.
— Кто хочет… Кому хочется осетрины в меду?
— Ой, — захлебнулся Павлик, — о боже мой. Это не мед. Это он! Он очень любит бабушку… Ой, нет! Бабушка любит его.
— Кого?
— Майонеза-а…
Последний бутерброд они поделили с Викой. Этот — без шуток — был вкусный: черный хлеб, паштет из говяжьей печенки и для ПИКАНТНОCТИ ко всему этому — сыр! Бруски голландского сыра были положены поперек, как шпалы, и почти тонули в паштете.
— Если бы твоя бабушка меньше гналась за разнообразием, мы бы с тобой накормили всех.
Павлик фыркнул и прислонился головой к Викиному плечу. В этот день он перестал ее стесняться. Когда хотел обратить на себя внимание, просто брал и поворачивал руками Викино лицо. Вообще обращался с нею так, как будто она была его мама.
Все до единой крошки, за исключением, конечно, «осетрины в меду», было съедено.
Ленька ел без разбора. Ел то, что ему давали, и не понимал, почему еда вызывает смех.
Марс получал от каждого по кусочку и не ленился каждого благодарить. Теперь уже точно было известно, как пес говорит «спасибо» — два медленных взмаха хвостом. «Большое спасибо» — много энергичных взмахов. «Я счастлив» — частое, напоминающее движение веера в жаркий день, махание тем же хвостом плюс тонкий, задушевный свист.
Хлебные крошки Костя высыпал на песок — для птиц.
Как только показались первые дома, Володя, смущаясь, сказал:
— А теперь я побегу, а то…
— ... мамочка будет беспокоиться — ах, ах! — ехидно закончил Гриша, но смешков не дождался.
На каком-то перекрестке незаметно покинул их Леня.
Остальные двинулись к Гришиному дому — Вика дала слово бабушке Юлии, что приведет Павлика сама.
Когда компания свернула с Коммунального проспекта на улицу Энтузиастов, Павлик резко потянул Вику назад:
— Я не пойду домой!
Костя подошел к ним. Павлик по очереди заглянул в глаза сначала брату, потом сестре и твердо и спокойно сказал:
— Я хочу жить у вас!
— Чиво, чиво?!
Вика с упреком посмотрела на Славу, наклонилась к Павлику — она не знала, что ему сказать. Он не двигался и ждал. Она хотела поправить воротничок, но мальчик отстранился.
— Кончай капризы!
Это сказал Гришка.
Павлик на Гришу даже не взглянул, он поднял глаза на Костю:
— Если у вас нет для меня кровати, я могу спать на стульях.
«Еще чего не хватало!» — с раздражением думал Слава, но молчал. Он видел, как нервничает Вика, и злился на мальчишку за то, что он липнет к ней.
Вика снова взяла Павлика за руку. Он обрадовался и опять доверчиво посмотрел на брата и сестру, уверенный, что теперь они поведут его к себе.
— Пошли скорей, — сказала Вика как ни в чем не бывало, — бабушка, наверное, беспокоится.
Брат и сестра потянули Павлика вперед, но он с гневом выдернул руки, спрятал их за спину и боком стал двигаться к забору. Гордость помогала ему не заплакать. Прислонившись к забору, он поглядывал оттуда на тех, кто бросал его в беде, и молчал.
— Ты же не маленький, — осторожно начал Костя, — ты же умный…
— Мне надоело быть умным!
— Ну хорошо, пускай тебе надоело, все равно ты должен понять: ведь получится, что мы тебя похитили…
— Ничего подобного, я сам захотел! Я же сам первый сказал!
— Это верно, и все равно так не делают… бабушка тебя любит...
— Никто меня не любит!
Павлик сказал это холодно, даже без горечи. Он дубасил ногой забор и смотрел себе на ногу, потом взглянул на Костю и тем же тоном продолжил:
— Ты тоже можешь меня не любить! Я тебя не просил!
Гриша стоял в стороне, скрестив руки на груди, и поплевывал. А когда и это ему надоело, сказал:
— А ну вас всех… развели церемонии...
Павлик от этих слов выпрямился, точно его шлепнули. Ни на кого больше не взглянув, повернулся и пошел к своему дому.
Когда ребята нагнали его, он ничего им не сказал, не обернулся даже. Он шел очень быстро, позволяя смотреть на свои разгневанные красные уши, на разгневанную курточку и доведенные до бешенства сандалии, из-под которых вспышками выскакивала пыль,
В дом за ним пошла одна Вика.
Уже у лестницы она шепотом остановила его. Шепотом друга и заговорщика. От тревоги, которая была в ее голосе, Павлик ненадолго размяк. Он стоял повесив голову. Она присела перед ним на корточки, в надежде глазами досказать то, что не может уместиться в словах, но Павлик упорно не поднимал головы.
— Пока не поздно, давай подумаем, что делать, ревом ты ничего не добьешься.
Он испытующе взглянул ей в глаза.