Прокричав «ура» гражданину Робеспьеру и Французской республике, граждане, забыв недавние тревоги, тут же начали составлять план праздника с костюмированными процессиями, музыкой и танцами.
Как только на башне Беффруа пробило шесть часов, улицы наполнились пестрой толпой, которая, предшествуемая барабанщиком и трубачами, с пением «Марсельезы», отправилась вокруг города, причем не была забыта и торжественная красная колесница, на которой восседала богиня Разума, гражданка Дезире Кандейль, вся в белом, с чудным бриллиантовым ожерельем на шее.
А вдоль крепостных валов понемногу собирались немногочисленные молчаливые группы в ожидании обещанного пушечного выстрела со старой башни Беффруа. Это были матери, сестры и невесты заключенных, явившиеся встретить освобожденных узников, которым ради поимки английского шпиона было обещано прощение и которые сегодня вечером могли покинуть родной город и без всяких задержек и затруднений имели право отправиться на все четыре стороны.
Что касается Шовелена, то весь этот день он провел в большой тревоге. Он перевел Маргариту в комнату рядом с той, где должен был разыграться последний акт задуманной им драмы. Приказав обставить новое помещение как можно удобнее, он два раза приходил справляться, не нужно ли Маргарите чего-нибудь, причем сообщал ей, что сэр Перси чувствует себя хорошо.
Расставаясь со священником Фуке, верным товарищем ее в течение долгих мучительных часов заключения, леди Блейкни с рыданиями упала перед ним на колени.
— Если бы я могла хоть на одну минуту увидеть его! — рыдала она. — Если бы я только могла что-нибудь узнать!
— Богу все известно, — тихо проговорил старик. — И может быть, он все устроит к лучшему.
Призвав к себе сержанта Эбера, своего верного друга, Шовелен приказал ему отворить запертую по приказанию Конвента церковь Святого Иосифа и осмотреть, в порядке ли веревки у колоколов, чтобы можно было в назначенное время подать условный сигнал. Отца Фуке приказано было привести в комнату, где сэр Перси будет писать свое знаменитое письмо, и внушить ему, чтобы он наблюдал за всем происходящим, а когда Шовелен подаст знак, поспешил в церковь Святого Иосифа и звонил к вечерней молитве.
И священник, и леди Блейкни должны были явиться незадолго до семи часов.
Около них все время должна была находиться стража с самим Эбером во главе.
Отдав эти приказания, Шовелен не мог отказать себе в удовольствии взглянуть на сэра Перси, о котором он уже не раз справлялся в течение дня, причем ему каждый раз неизменно отвечали, что узник здоров, мало ест, но много пьет: по крайней мере он несколько раз посылал за вином.
Шовелен нашел Блейкни дремлющим на постели. В воздухе чувствовался винный запах, на столе рядом с пустыми бутылками лежало несколько листов бумаги, на одном из которых было написано начало письма.
Шовелен взял в руки бумагу, как вдруг позади него раздался сонный голос:
— На кой черт с этим спешить, месье… э… э… Шобертен? Еще успеется! Я, право, не так пьян, как вы думаете!
Шовелен от такой неожиданности даже выронил из рук бумагу.
— Когда же это письмо будет готово, сэр Перси? — спросил он.
— А когда «Мечта» должна поднять якорь? — спросил, в свою очередь, сэр Перси, с трудом шевеля языком.
— На закате, сэр Перси!
— На закате… — пробормотал сэр Перси, снова растягиваясь на постели и громко зевая. — Я не… опоздаю… я вовсе не так пьян… как вы думаете.
И он заснул, а Шовелен, выйдя от него, приказал, чтобы ни под каким видом ему не приносили больше вина.
«За два часа он проспится, — рассуждал Шовелен, — и тогда будет в состоянии написать письмо твердой рукой».
Наступил темный вечер. В большой комнате нижнего этажа царило тягостное молчание. Хотя окно было открыто, в комнате было душно и пахло нагаром от горевших на столе сальных свечей.
Вдоль стен неподвижно стоял ряд солдат в темно-синих мундирах, с примкнутыми штыками, а недалеко от стола пятеро человек в таких же мундирах, с сержантом Эбером во главе, охраняли Маргариту и старого священника. Отец Фуке не вполне ясно понял наскоро данные ему указания, но обрадовался возможности еще раз позвонить к вечерней молитве в своей любимой церкви. Когда его грубо втолкнули в комнату, он спокойно вынул из кармана четки и принялся читать про себя молитвы. Возле него сидела Маргарита, неподвижная, в длинном плаще, с накинутым на голову капюшоном, отчасти скрывавшим ее лицо.