Леденев не взглянул на него, он смотрел в иллюминатор, откуда доносился шум морского прибоя и крик чаек. Он думал о чем-то своем, и это не ускользнуло от глаз командира.
— Чего загрустил, замполит? — Скляров посмотрел на него в упор. — Ты не стесняйся, я комиссара своего, хотя ты пока и не Фурманов, выслушаю. Так что мучит?
Леденев признался, что беспокоит его семья. Уехал он на Север один, а жену с двумя детьми оставил у своей матери на Дону. Сыну десять лет, а дочурке четвертый год пошел.
— Не тоскуй, вот устроишься и бери их сюда. Школа тут рядом.
— С квартирой неувязка. Начальник политотдела говорит, что новый дом не скоро войдет в строй.
— Не горюй, что-нибудь придумаем. Я сам схожу к комбригу — «Бодрый» на хорошем счету, да и меня вроде по башке не бьют. Хвалят... Ну, это так, к слову. А сейчас пойдем, я покажу тебе каюту, представлю экипажу...
В кают-компании, собрав офицеров, Скляров сказал:
— Товарищи, теперь и у нас есть свой комиссар. Фамилия, правда, у него ледком отдает, но, я думаю, нас всех подкупит его сердечная теплота. Верно я говорю, Федор Васильевич?
— Не такой уж я холодный, — смутился замполит.
— Вот, вот, теплота к людям, что лучи солнца...
Теперь, когда прошло уже достаточно времени, Скляров убедился, что Леденев толковый замполит, «комиссар сердечный», как однажды он назвал его. Были у них и ссоры, взаимные обиды, но ни тот, ни другой не были злопамятны. Леденев ни в чем не уступал Склярову, принципиальный, никогда не кривил душой, говорил правду в глаза. Скляров нередко был упрям и то, что замполит критиковал его, порой, воспринимал как личную обиду. Вот и этот случай с Кесаревым. Скляров негодовал, его до боли душила обида, что по вине минеров корабль не выполнил задачу. Замполит переживал не меньше его, знал, что с него тоже будет немалый спрос, но в любом деле он старался найти непосредственного виновника, а уж потом принимать определенное решение. В данном случае виновником был Черняк, матрос неплохой, знающий свое дело, но в этот раз допустил лихость, которая дорого обошлась экипажу.
— За такое дело в годы войны Кесарев получил бы по первое число, — после некоторого молчания вновь заговорил Скляров.
Леденев согласился с ним, но тут же заметил:
— То война, Павел Сергеевич. Тогда мы жили по другим законам. В бою, может быть, корабль не стал бы возвращаться, чтобы выловить из воды матроса, спасти его. А в мирные дни мы не можем терять людей. Не имеем права. Плох тот командир, который выполнит задачу ценой чьей-то жизни...
— Это что, намек?
— А ты хорошенько подумай.
Скляров сухо заметил:
— Не забывай, что на корабле я командир.
— Как же, помню, — усмехнулся Леденев. — Не забыл, что ты — Чапаев, а я пока еще не комиссар Фурманов.
— Чего язвишь?
— Разве? Ты же сам так говорил.
— Шуток не понимаешь?
Скляров и сам уже понял, что излишне погорячился, но обида на Кесарева была столь глубокой, что и теперь он возражал.
— Может, ты и прав, Федор Васильевич, но Кесареву, это так не пройдет. Его люди подвели, и пусть он отвечает за них...
— Теплота к людям, что лучи солнца... — тихо сказал Леденев.
— Пожалуйста, не лови меня на словах, — рассердился Скляров. — Да, я говорил так, и не откажусь, но какая может быть теплота к Кесареву, если он не сумел обеспечить постановку мин? — Он передохнул: — Я ему всыплю. Ишь, черноглазый красавчик.
Леденев сердито заметил:
— Сам ты его расхолодил. Вот скажи, зачем перед выходом в море отпускал его в город? Ведь всем было запрещено сходить на берег? Ты сидел на корабле, я сидел, а он гулял. Где же твоя требовательность? Выходит, с изъянами она.
— Ты уж совсем нападаешь, — обиделся Скляров.
На мостик взбежал Грачев. Запыхавшись, он протянул командиру листок. Тот взял его, поднес к свету. Радиограмма была короткой:
«Возвращайтесь в базу. Журавлев».
— Комиссар, ты слышишь? — Скляров тронул Леденева за плечо. — Да, плохо у нас вышло. Прескверно...
Корабль взял курс в базу.
Скляров грустно размышлял о предстоящем разговоре с командующим. Видно, достанется ему... И заслуг тот никаких не вспомнит, и про лодку забудет, и про то, что засыпали «противника» глубинными бомбами. Нет, не вспомнит...
Светало. Заалел горизонт — откуда медленно выкатилось рыжее солнце. Вода стала бледно-розовой, над ней висела прозрачная, как вуаль, дымка. Проснулись чайки и бакланы. Они с криком парили над водой, высматривая рыбу, потом стремительно, словно в поцелуе, припадали к волнам и снова взмывали кверху.