- Сс, чем же он, однако, теперь живет?
- Так кое-когда Капитолина Егоровна из своих средств кое-что дает. Да зачем и давать! Сейчас получил - сейчас в кабак снес!
- Да, прост-таки Иван Гаврилыч! на порядках прост!
- Помилуйте! дурак! Коли этаких дураков не учить, кого ж после того учить надо?
Несколько секунд молчания.
- Так вы говорите, что это можно? - вновь заводит речь цилиндр, по-видимому, возвращаясь к прежде прерванному разговору.
- Помилуйте! как же не можно! в субботу торги назначены! Как мне не знать: я сам со стороны купца Толстопятова в конкурсе состою!
- Можно, стало быть?
- Да уж будьте покойны! Вот как: теперича в Москву приедем - и не беспокойтесь! Я все сам... я сам все сделаю! Вы только в субботу придите пораньше. Не пробьет двенадцати, а уж дом...
- Право, мне совестно! для первого знакомства, и, можно сказать, такое одолжение!
- Помилуйте! за что же-с! Вот если б Иван Гаврилыч просил или господин Скачков - ну, тогда дело другое! А то просит человек основательный, можно сказать, солидный... да я за честь...
Цилиндр протягивает стряпчему руку и крепко пожимает руку последнего.
- Одного я боюсь, - говорит он, - чтоб Тихон Никанорыч сам не явился на торги!
- Он-то! помилуйте! статочное ли дело! Он уж с утра муху ловит! А ежели явится - так что ж? Милости просим! Сейчас ему в руки бутыль, и дело с концом! Что угодно - все подпишет!
Цилиндр сладко вздыхает и несколько секунд молча улыбается.
- Да, простенек-таки почтеннейший Тихон Никанорыч! - наконец произносит он с новым вздохом.
- Помилуйте! Скотина! На днях, это, вообразил себе, что он свинья: не ест никакого корма, кроме как из корыта, - да и шабаш! Да ежели этаких дураков не учить, так кого же после того и учить!
Между тем поезд замедляет ход; мы приближаемся к станции.
- Станция Александровская! поезд стоит десять минут! - провозглашает кондуктор.
Мы высыпаем на платформы и спешим проглотить по стакану скверного чая. При последнем глотке я вспоминаю, что пью из того самого стакана, в который, за пять минут до прихода поезда, дышал заспанный мужчина, стоящий теперь за прилавком, дышал и думал: "Пьете и так... дураки!" Возвратившись в вагон, я пересаживаюсь на другое место, против двух купцов, с бородами и в сибирках.
- Да, - говорит один из них, - нынче надо держать ухо востро! Нынче чуть ты отвернулся, ан у тебя тысяча, а пожалуй, и целый десяток из кармана вылетел. Вы Маркова-то Александра знавали? Вот что у Бакулина в магазине в приказчиках служил? Бывало, все Сашка да Сашка! Сашка, сбегай туда! Сашка, рыло вымой! А теперь, смотри, какой дом на Волхонке взбодрил! Вот ты и думай с ними!
- Да... народ нынче! Да ведь и Бакулин-то прост! ну, как-таки так? - замечает другая сибирка.
- Чего прост! Дурак как есть! Дураком родился, дураком и умрет! Потому и учат. Кабы на дураков да не плеть, от них житья бы на свете не было!
Я опять пересаживаюсь на другое порожнее место, против двоих молодых людей, которые оказываются приказчиками.
- Наш хозяин гениальный! - говорит один из них, - не то что просто умный, а поднимай выше! Знаешь ли ты, какую он на днях штуку с братом с родным сыграл?
- А что?
- Да такую, братец, штуку... вот так уж штука! Приезжает он к брату на именинный пирог, а стряпчий - братнин, тоись, стряпчий - и говорит ему: "Поздравьте, говорит, братца! Какую они вчерась покупку сделали!" - "Какая такая покупка?" - спрашивает наш-то. "А вот, говорит, за двадцать верст отселе у господина помещика лес за сорок тысяч купили, а лесу-то там по дешевой цене тысяч на двести будет". - "Верно ты говоришь?" - "Вот как перед истинным!" - "Задаток дан?" - "Нет, сегодня вечером отдавать будет". - "Айда! пять тысяч тебе в зубы - молчок!" И притворился он, будто как у него живот болит - ей-богу! - да от именинника-то прямо к помещику. Сорок пять тысяч посулили, задаток отдали, да не глядя лес и купили!
- Молодец! Брат-то что ж?
- Ничего; даже похвалил. "Ты, говорит, дураком меня сделал - так меня и надо. Потому ежели мы дураков учить не будем, так нам самим на полку зубы класть придется".
Наконец я решаюсь, так сказать, замереть, чтобы не слышать этот разговор; но едва я намереваюсь привести это решение в исполнение, как за спиной у меня слышу два старушечьих голоса, разговаривающих между собою.
- Ему, сударыня, только понравиться нужно, - рассказывает один голос, - пошутить, что ли, мимику там какую-нибудь сделать, словом, рассмешить... Сейчас он тебе четвертную, а под веселую руку и две. Ну, а мой-то и не понравился!
- Прост, что ли, он у вас, сударыня?
- Какой уж прост! Прямо надо сказать: дурак! Ни он пошутить, ни представить что-нибудь... ну, и выгнали! И за дело, сударыня! Потому ежели дураков да не учить...
Я окончательно замираю, но и сквозь дремоту слышу:
- Дурак! Скотина - и больше ничего!
Нет! мы не просты!
* * *
* * *
В Пушкине в наш вагон врывается целая толпа немцев и французов. Все это местные воротилы: фабриканты, заводчики, лесопромышленники и проч. Между ними есть несколько и русских. На сцену выдвигаются местные вопросы: во-первых, вопрос сенной, причем предсказывается, что сено будет зимой продаваться в Москве по рублю за пуд; во-вторых, вопрос дровяной, причем предугадывается, что в непродолжительном времени дрова в Москве повысятся до двадцати рублей за сажень швырка. Русские воротилы над всеми этими "вопросами" посмеиваются; немецкие смотрят солидно.
- Вы всё смеетесь, господа! - говорит один из немцев русскому воротиле, - но подумайте, куда вы идете!
- Ничего, Федор Иваныч! - отвечает воротила-русак, - покуда на свете дураки есть - жить можно!
А между тем какой-то француз патетически выкрикивает панегирик Москве, сравнивает ее с Петербургом и восклицает:
- Petersbourg est beau! Moscou est grand! Moscou est sublime! Jamais, au grand jamais, meme a Paris, mon coeur n'a battu avec autant de force, comme au moment lorsque la sainte cite de Moscou ("святая Москва!" перевел он по-русски) s'est decouverte pour la premiere fois a mes yeux! C'etait quelque chose d'ineffable! Parole d'honneur! [Петербург прекрасен! Москва велика! Москва величественна! Никогда, никогда, даже в Париже, мое сердце не билось с такой силой, как в тот момент, когда святая Москва впервые открылась моим глазам. Это что-то невыразимое! Честное слово! (франц.)]
- Барышки хорошие получаете, Анатолий Филипыч! вот и понравилось! - сшутил кто-то из русских.
Нет! мы не просты!
* * *
- Что ж дальше? - спросит меня читатель. - Зачем написан рассказ? Будет ли нравоучение?
Далее мы пролетели мимо Сокольничьей рощи и приехали в Москву. Вагоны, в которых мы ехали, не разбились вдребезги, и земля, на которую мы ступили, не разверзлась под нами. Мы разъехались каждый по своему делу и на всех перекрестках слышали один неизменный припев: дурррак!
Будет ли нравоучение? Нет, его не будет, потому что нравоучения вообще скучны и бесполезны. Вспомните пословицу: ученого учить - только портить, - и раз навсегда откажитесь от роли моралиста и проповедника. Иначе вы рискуете на первом же перекрестке услышать: "Дурак!"
Зачем писан рассказ? А хоть бы затем, милостивые государи, чтоб констатировать, какие бывают на свете благонамеренные речи.
ОХРАНИТЕЛИ
В сем омуте, где с вами я
Купаюсь, милые друзья...
- Пушкин
Троекратный пронзительный свист возвещает пассажирам о приближении парохода к пристани. Публика первого и второго классов высыпает из кают на палубу; мужики крестятся и наваливают на плечи мешки. Жаркий июньский полдень; на небе ни облака; река сверкает. Из-за изгиба виднеется большое торговое село Л., все залитое в лучах стоящего на зените солнца.
Но вот и пристань. Пароход постепенно убавляет ходу; рокочущие колеса его поворачиваются медленнее и медленнее; лоцмана стоят наготове, с причалами в руках. Еще два-три взмаха - пароход дрогнул и остановился. В числе прочих пассажиров ссаживаюсь в Л. и я, в ожидании лошадей для дальнейшего путешествия.
Прежде, когда все было просто, и здесь была пристань простая. Устройство ее как будто говорило пассажиру: "Беги сих мест! лезь на кручу, нанимай лошадей и поезжай на все четыре стороны". И лезет, бывало, пассажир, меся ногами глину, по отвесной почти крутизне, лезет изо всех сил, спотыкаясь и тяжело дыша. Теперь прежней простоты не осталось и следа. От баржи, на которой устроена пароходная пристань, ведет в гору деревянная лестница, довольно отлогая; в двух местах ее в горе вырыты площадки, на которых устроены тесовые навесы и поставлены столы и скамьи; на самом верху береговой кручи стоит трактир. Все эти удобства обязаны своим существованием местному трактирщику, человеку предприимчивому и ловкому, которого старожилы здешние еще помнят, как он мальчиком бегал на босу ногу по улицам, и который вдруг как-то совсем неожиданно из простого полового сделался "хозяином".