- Ну, душенька, иногда, по-божески, нельзя и не простить! - замечает Марья Петровна.
- Ну, уж нет, бабенька, этак они так об себе возмечтают, что после с ними и не сговоришь!
- Однако, душечка...
- Нет, бабенька, нет! Я уж решилась никогда никому никаких снисхождений не делать!
Потом Пашенька рассказывает, какой у них в городе дом славный, как их все любят и какие у Максима Александрыча доходы по службе прекрасные.
- В прошлый набор, бабенька, так это ужасти, сколько Максим Александрыч приобрел! - говорит она.
- Да, это хорошо, коли в дом, а не из дому! Ты, Пашенька, разузнай под рукой про его доходы-то, а не то как раз на стороне метресу заведет!
- Что вы, бабенька, да я ему глаза выцарапаю!
- Ах ты, моя ягодка!
Пашенька чувствует прилив нежности, которая постепенно переходит в восторг. Она ластится к бабеньке, целует у ней ручки и глазки, называет царицей и божественной. Марья Петровна сама растрогана; хоть и порывается она заметить, по поводу Михея Пантелеева, что все-таки следует иногда "этим подлецам" снисходить, но заметка эта утопает в другом рассуждении, выражающемся словами: "а коли по правде, что их, канальев, и жалеть-то!" Таким образом время проводится незаметно до самого приезда дяденек.
Наконец и они приехали. Феденька, как соскочил с телеги, прежде всего обратился к Пашеньке с вопросом: "Ну, что, а слюняй твой где?" Петеньку же взял за голову и сряду три раза на ней показал, как следует ковырять масло. Но как ни спешил Сенечка, однако все-таки опоздал пятью минутами против младших братьев, и Марья Петровна, в радостной суете, даже не заметила его приезда. Без шума подъехал он к крыльцу, слез с перекладной, осыпал ямщика укоризнами и даже пригрозил отправить к становому.
- Милости просим! милости просим! хоть и поздний гость! - говорит ему Марья Петровна, когда он входит в ее комнату.
- Я, милая маменька, выехал прежде всех...
- А ты умей после всех выехать, да прежде всех приехать! - говорит Феденька, - право, мы выехали со станции полчаса после него: думаем, пускай его угодит маменьке... Сеня! а Сеня! признайся, ведь тебе очень хотелось угодить маменьке?
Сенечка улыбается; он хочет притвориться, что Феденька и его фаворит и что, по любви к нему, он смотрит на его выходки снисходительно.
- Только на половине дороги смотрим, кто-то перед носом у нас трюх-трюх! - продолжает Феденька, - ведь просто даже глядеть было на тебя тошно, каким ты разуваем ехал! а еще генерал... ха-ха!
- Ну, Христос с ним, Феденька!
- Да нет, маменька! не могу я равнодушно видеть... его, да вот еще Пашенькинова слюняя... Шипят себе да шипят втихомолку!
- Что такое тебе мой слюняй сделал? - горячо вступается Пашенька, которая до того уже привыкла к этому прозвищу, что и сама нередко, по ошибке, называет мужа слюняем.
Митенька сидит и хмурит брови. Он спрашивает себя: куда он попал? Он без ужаса не может себе представить, что сказала бы княгиня, если б видела всю эту обстановку? и дает себе слово уехать из родительского дома, как только будут соблюдены необходимые приличия. Марья Петровна видит это дурное расположение Митеньки и принимает меры к прекращению неприятного разговора.
- Ну, вы, петухи индейские! как сошлися, так и наскочили друг на друга! - говорит она ласково, - рассказывайте-ка лучше каждый про свои дела! Начинай-ка, Феденька!
Митенька думает про себя: "Господи, и слова-то какие! "петухи индейские"! да куда ж это я попал!" Сенечка думает: "А ведь это она не меня петухом-то назвала. Это она все Федьку да Пашку ласкает!"
- Да что я скажу! - начинает Феденька, - жуируем!
- Да ты рассказывай! - настаивает Марья Петровна.
- Недавно одну корифейку затравили!
- Что ты!
- Уговаривали добром - не захотела, ну, и завели обманом в одно место и затравили!
- Ах вы, бедокуры! бедокуры! - говорит Марья Петровна, покачивая головой и вздыхая.
- Тебя, Феденька, за эти проделки непременно в солдаты разжалуют, - очень серьезно замечает Митенька.
- Еще что!
- Ах, боюсь и я этого! боюсь я, что ты очень уж шаловлив стал, Феденька!
- Так неужто ж им спуску давать!
- Да уж очень ты неосторожно, друг мой! Чай, ведь она, Феденька, плакала!
- Ну что ж... и плакала! смотреть, что ли, на ихние слезы!
Марья Петровна опять вздыхает, но в этом вздохе не слышится ни малейшей укоризны, а скорее какое-то сладкое чувство удовлетворенной материнской гордости.
- Вот если б он вздумал такую проделку сделать, - продолжает Феденька, указывая на Сенечку, - ну, это точно: сейчас бы его, раба божьего, сграбастали... нет, да ведь я позабыть не могу, каким он фофаном давеча ехал!
- Ну, где уж ему!
- Нет, маменька, - прерывает вдруг Сенечка, которому хочется вступиться за свою честь, - я тоже однажды имел случай в этом роде...
- Полно! полно хвастаться-то! уж где тебе, убогому!
Сенечка стыдливо умолкает и весь погружается в самого себя; он думает, что бы такое ему сказать приятное, когда маменька станет расспрашивать о его житье-бытье.
- Я маменька, опять Эндоурова обыграл, - продолжает повествовать Феденька.
- Скажи, сделай милость! и много выиграл?
- Да тысяч на пять обжег.
- Что это за Эндоуров такой? должно быть, хороший человек?
- Просто филин... в карты шагу ступить не умеет - ну, и обжег! Не суйся вперед, коли лапти плетешь!
- Ну, и за это тебя когда-нибудь в солдаты разжалуют, - хладнокровно замечает Митенька.
- Ах, что это ты, Митенька, точно ворона каркаешь! - с неудовольствием отзывается Марья Петровна.
- Не тянуть же мне канитель по две копейки в ералаш, как Семену Иванычу, - огрызается Феденька.
- Извините-с, я нынче по пяти играю, а не по две-с! - отвечает Сенечка не без волнения.
- Так ты по пяти играешь! ах ты, развратник! но только ты все-таки не поверишь, каким ты фофаном давеча ехал!
- Для тебя бы, Сенечка, такая-то игра и дорогонька! - сухо замечает Марья Петровна и обращается к Митеньке, - е ву, ля метресс... тужур бьен? [а у тебя с любовницей... по-прежнему хорошо? (франц. - et vous, la maitresse... toujours bien?)]
- Желал бы я знать, отчего вы вдруг по-французски заговорили? - угрюмо спрашивает Митенька.
- Отчего ж мне и не заговорить по-французски?
- Нет, я желал бы знать, отчего вы все время говорили по-русски, а вот как вам взошла в голову пакость, сейчас принялись за французский язык?
- Ах, господи! да неужто ж это преступление какое?
- И сколько я раз говорил вам, чтобы вы со мной о подобных предметах не заигрывали?
- Ведь ты, чай, сын мне! всякой матери лестно слышать, коли сын успехи имеет!
- А я вам говорил и вновь повторяю, что имею ли я успехи или нет, это до вас не касается!
- Ну, уж не знаю...
- Так знайте. И по-французски не упражняйтесь, потому что вы говорите не по-французски, а по-коровьи...
Я не знаю, как вывернулась бы из этого пассажа Марья Петровна и сумела ли бы она защитить свое материнское достоинство; во всяком случае, Сенечка оказал ей неоцененную услугу, внезапно фыркнув во всеуслышание. Вероятно, его точно так же, как и Митеньку, поразил французский язык матери, но он некоторое время крепился, как вдруг Митенька своим вовсе не остроумным сравнением вызвал наружу всю накопившуюся смешливость.
- Ты еще что? - строго обратилась к нему Марья Петровна.
- Я, маменька, один смешной случай вспомнил-с...
- Над матерью-то посмеяться тебя станет, а вот как заслужить чем-нибудь, так тут тебя нет!
- Я, маменька...
Но здесь опять, и, конечно, против всякого желания, Сенечка разразился самым неестественным фырканьем, так что сам понял все неприличие своего поведения и инстинктивно поднялся со стула.
- Поди в свою комнату... очнись! - говорила ему вслед до глубины души оскорбленная мать.
Только к обеду явился Сенечка, но и то единственно затем, чтоб испить до дна чашу унижения. За обедом все шло по-сказанному; Марья Петровна сама выбирала и накладывала лучшие куски на тарелки Митеньке, Феденьке и Пашеньке и потом, обращаясь к Сенечке, прибавляла: "Ну, а ты, как старший, сам себе положишь, да кстати уж и Петеньке наложи". Очевидно, что, при такой простоте обращения, только относительно щей дело могло принять оборот несколько затруднительный, но и тут обстоятельства выручили Марью Петровну, потому что Феденька, как воин, грубый, предпочел крапивные щи ленивым, и, вследствие этого, оказалось возможным полтарелки последних уделить Сенечке. Наевшись баранины, Сенечка почувствовал такую тяжесть в желудке, что насилу дошел до своей комнаты и как сноп свалился на постель; Феденька отправился после обеда на конюшню; Пашенька, как тяжелая, позволила себе часочек-другой отдохнуть. Марья Петровна осталась с Митенькой наедине.