Целуют меня беспрестанно - cela devient presque degoutant [это становится почти невыносимым(франц.)]. Мне говорят "ты", мне, при каждом свидании, суют украдкой в руку записочки, написанные точь-в-точь по образцу и подобию твоих писем (у меня их, в течение двух месяцев, накопились целые вороха!). Одним словом, есть все материалы для поэмы, нет только самой поэмы.
Это до того, наконец, обозлило меня, что вчера я решился объясниться.
Я нарочно пришел пораньше вечером.
- Вы знаете, конечно, что Базен бежал? - сказал я, чтобы завязать разговор.
Она удивленно взглянула на меня.
- Да-с, - продолжал я, - бежал с помощью веревки, на которой даже остались следы крови... ночью... во время бури... И должен был долгое время плыть?!
Я остановился; она все смотрела на меня.
- Какой странный разговор! - наконец сказала она.
- Ничего нет странного... об чем говорить?
- Вероятно, это предисловие?
- А если бы и так?
- Предисловие... к чему?
- А хоть бы к тому, что все эти поцелуи, эти записочки, передаваемые украдкой, - все это должно же, наконец, чем-нибудь кончиться... к чему-нибудь привести?
Она взглянула на меня с таким наивным недоумением, как будто я принес ей бог весть какое возмутительное известие.
- Да-с, - продолжал я, - эти поцелуи хороши между прочим; но как постоянный режим они совсем не пристали к гусарскому ментику!
- Mais vous devenez fou, mon ami! [Да вы с ума сходите, мой друг! (франц.)]
- Нет-с, не fou-c. А просто не желаю быть игралищем страстей-с!
Я был взбешен бесконечно; я говорил громко и решительно, без всяких menagements [обиняков(франц.)], расхаживая по комнате.
- Но чего же вы от меня хотите?
- Parbleu! la question me parait singuliere [Черт побери! странный, по-моему, вопрос (франц.)].
- Vous etes un butor! [Вы грубиян! (франц.)]
Признаюсь, в эту минуту я готов был разорвать эту женщину на части! Вместо того чтобы честно ответить на вопросы, она отделывается какими-то общими фразами! Однако я сдержался.
- Быть может, ротмистр Цыбуля обращается деликатнее? - спросил я язвительно.
- Да, Цыбуля - деликатный! C'est un chevalier, un ami a toute epreuve [Он рыцарь, он испытанный друг(франц.)]. Он никогда не обратится к порядочной женщине, как к какой-нибудь drolesse! [потаскушке(франц.)]
- Еще бы! Мужчина четырнадцати вершков росту!
- Pardon! II me semble que vous oubliez... [Довольно! мне кажется, вы забываетесь... (франц.)]
- Послушайте! неужели вы, однако, не видите, что я, наконец, измучен?
Это восклицание, по-видимому, польстило ей. Ведь эти авторши разных apercus de morale et de politique - в сущности, самые кровожадные, тигровые натуры. Ничто не доставляет им такого наслаждения, как уверенность, что пущенная в человека стрела не только вонзилась в него, но еще ковыряет его рану. В ее глазах блеснула даже нежность.
- Voyons, asseyons-nous et tachons de parler raison! [Сядем и попробуем поговорить здраво! (франц.)] - сказала она ласково.
Я опустился на диван возле нее. Опять начались поцелуи; опять одна рука ее крепко сжимала мою руку, а другая покоилась на моей голове и перебирала мои волосы. И вдруг меня словно ожгло: я вспомнил, что все это по вторникам, четвергам и субботам проделывает m-me Pasca на сцене Михайловского театра.
- И вы называете это "parler raison"? [поговорить здраво? (франц.)] - почти закричал я.
- Mon ami! au nom du ciel! [Друг мой! бога ради! (франц.)]
- А! это на вашем языке называется "parler raison"! Eh bien, je ne veux pas parler raison, moi! Je veux extravaguer, je veux... [Но я не хочу говорить здраво. Мне хочется сумасбродствовать, хочется... (франц.)]
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я вел себя глупо; кажется даже, я мальтретировал ее. Но эта женщина - змея в полном смысле этого слова! Она скользит, вьется... Через четверть часа я сидел в своей дурацкой квартире, кусал ногти и рвал на себе волосы...
К довершению всего, по дороге мне встретился Цыбуля и словно угадал, что со мною произошло.
- А ну-те, хвендрик! - сказал он, - добрые люди в гости, а он из гостей бежит! Может, гарбуз получил?
И, говоря это, глупейшим образом улыбался... скотина!
Прощай, я слишком озлоблен, чтоб продолжать. Пиши ко мне, пиши чаще, но, ради бога, без меланхолий.
С. Проказнин.
P. S. Лиходеева опять залучила Федьку, дала ему полтинник и сказала, что на днях исправник уезжает в уезд "выбивать недоимки". Кроме того, спросила: есть ли у меня шуба?.. уж не хочет ли она подарить мне шубу своего покойного мужа... cette naivete! [что за простодушие! (франц.)] Каждый день она проводит час или полтора на балконе, и я без церемоний осматриваю ее в бинокль. Положительно она недурна, а сложена даже великолепно!"
* * *
"Все кончено. И там, и тут. Везде, во всем мире кончено.
В тот же день, как я отправил тебе последнее письмо, я, по обыкновению, пошел обедать к полковнику... Ах, maman! Вероятно, я тогда сделал что-нибудь такое, в чем и сам не отдавал себе отчета!..
Когда я вошел в гостиную, я сейчас же заметил, что ее не было... Полковник что-то рассказывал, но при моем появлении вдруг все смолкло. Ничего не понимая, я подошел к хозяину, но он не только не подал мне руки, но даже заложил обе свои руки назад.
- Господин субалтерн-офицер! - сказал он мне, возвысив голос как на ученье, - вы вели себя как ямщицки!
Мне ничего другого не оставалось, как повернуть налево кругом и исчезнуть.
После обеда я отправился, однако, в городской сад. Мне было так скверно, так тоскливо, что я был готов придраться к первому встречному; но товарищи, завидев меня, скрывались. Я слышал только, что при моем появлении произносилось слово "шуба".
На другой день все объяснилось. Ах, какая это адская интрига! И с каким коварством она пущена в ход, чтобы забрызгать грязью одного меня и выгородить все остальное!.. Утром я сидел дома, обдумывая свое положение, как ко мне приехал один из наших офицеров. Он назвал себя депутатом и от имени всех товарищей пригласил меня оставить полк.
- Но за что же? - спросил я, - что я сделал такого, что не было бы согласно с принятыми в офицерском звании обычаями?
- Очень жаль, - сказал он мне, - что между нами существует на этот счет разногласие, но общество наше никак не может терпеть в среде своей офицера, который унизился до того, что принял в подарок от женщины... шубу! Затем прошу вас уволить меня от дальнейших объяснений и позвольте надеяться, что вы добровольно и как можно скорее исполните просьбу бывших ваших товарищей!
Он шаркнул и был таков.
Меня вдруг точно озарило. Я вспомнил дурацкий вопрос Лиходеевой: есть ли у меня шуба? Я бросился к Федьке - и что же узнал! что этот негодяй в каком-то кабаке хвастался, что я не только в связи с Лиходеевой, но что она подарила мне шубу!.. Какой вздор!!
Карьера моя разбита. Пойми, petite mere, что я даже не могу опровергнуть эту клевету, потому что никто не станет слушать мои объяснения. C'est un parti pris [Это подстроено (франц.)]; "шуба" тут ни при чем - это просто отвод, придуманный фон Шпеками и Цыбулей...
Когда я думаю, что об этом узнает Butor, то у меня холодеет спина. Голубушка! брось ты свою меланхолию и помирись с Butor'ом. Au fond, c'est un brave homme! [В сущности, он славный парень!(франц.)] Ведь ты сама перед ним виновата - право, виновата! Ну, что тебе стоит сделать первый шаг? Он глуп и все забудет! Не могу же я погибнуть из-за того только, что ты там какие-то меланхолии соблюдаешь!
С. Проказнин.
P. S. Пожалуйста, поскорее уломай Butor'a, потому что я уж подал в отставку. Я без копейки - пусть пришлет денег. Представь себе, даже Лиходеева перестала показываться. Сегодня утром я смотрел в окно - вдруг дверь балкона отворяется, и в ней показывается улыбающаяся рожа исправника... Стало быть, и с этой стороны все кончено".
* * *
"Bazaine s'est evade! [Базен бежал! (франц.)] Я сегодня прочла об этом в "Городских и иногородных афишах", которые доставлены сюда разом за целый месяц.