— Божья воля, Софрон Матвеич, вот и все!
— Божья воля - само собой. А главная причина - строгие времена пришли. Всякому чужого хочется, а между прочим, никому никого не жаль. Возьмем хоть Григорья Александрыча. Ну, подумал ли он, как уставную-то грамоту писал, что мужика обездоливает? подумал ли, что мужику либо землю пахать, либо за курами смотреть? Нет, он ни крошки об этом не думал, а, напротив того, еще надеялся: "То-то, мол, я штрафов с мужиков наберу!"
— А ведь самое это выгодное дело, Софрон Матвеич, с мужиков штрафы брать!
— Выгодное - как не выгодное. Теперича, ежели мужика со всех сторон запереть, чтоб ему ни входу, ни выходу - чего еще выгоднее! Да ведь расчет-то этот нужно тоже с умом вести, сосчитать нужно, стоит ли овчинка выделки! Ну, а Григорий Александрыч не сосчитал, думал, что штрафы-то сами к нему в карман полезут - ан вышло, что за ними тоже походить надо!
— Чай, и кается же он теперь?
— Каяться, как не каяться, да потому только и кается, что выдумка его не удалась. А кабы удалась, так и он бы теперь пироги с начинкой ел.
— Видишь, стало быть, не всегда это верно на чужой-то карман рассчитывать!
— Как вам сказать, сударь! Григорий Александрыч тут не пример. У него хоть и не задашный, а все свой кус есть. Вот он теперь и казнится на него, думает: лучше было бы, кабы по-божески спервоначалу поступить! Ну, а другому и каяться-то резону нет. Народ нонче все гольтепа, бездомовый пошел: на что ни пустись - все ему хуже прежнего не будет. Хоть лишнюю рюмку вина выпьет - и то в барышах. Скажем теперича хоть про престольные праздники. Найдет тут народу в деревню видимо-невидимо, и всякий вина просит. Не дал ты ему вина - он тебя с сердцов спалил, да и соседей твоих зауряд!
— Не может быть! из таких пустяков!
— Верное слово говорю. Чтобы ему на ум пришло, что он чужое добро жжет - ни в жизнь! Иной даже похваляется, чтоб его боялись. И не токма что похвальба эта с рук ему сходит, а еще каждый день пьян бывает!
— Ну, а падежи-то отчего ж?
— Да тоже главная причина та, что всякий норовит поскорей нажиться. У нас в городе и сейчас все лавки больной говядиной полнехоньки. Торговец-то не смотрит на то, какой от этого разор будет, а норовит, как бы ему барыша поскорей нажить. Мужик купит на праздник говядинки, привезет домой, вымоет, помои выплеснет, корова понюхает - и пошла язва косить!
— Однако нехороши у вас дела!
— Чего хуже! День живем, а завтра что будет - не ведаем.
— А знаешь, ведь нас учат, что нигде не так крепко насчет собственности, как между крестьянами!
— Ведомое дело, кому своего не жаль!
— Нет, не насчет только "своей" собственности, а вообще. У вас, говорят, и запоров в заводе нет!
— Не знаю, как в других местах, а у нас на этот счет строго. У нас тех, которые чужое-то добро жалеют, дураками величают - вот как!
— Да ведь не пойдешь же, например, ты за чужим добром?
— Мне на что! у меня свое есть!
— Представь себе, однако, что у тебя своего или нет, или мало: неужто же ты...
— Зачем представлять! что вы!
— Ну, да представь же!
— Пустое дело вы говорите! - зачем я стану представлять, чего нет!
Вопрос этот так и остался неразрешенным, потому что в эту минуту навстречу нам попались беговые дрожки. На дрожках сидел верхом мужчина в немецком платье, не то мещанин, не то бывший барский приказчик, и сам правил лошадью.
— Хрисанф Петрович! куда? - кричит Софрон Матвеич, высовываясь всем корпусом из тарантаса и даже привставая в нем.
Проезжий отвечает что-то, указывая рукой по направлению гололобовской усадьбы.
— Ну, так и есть, к Гололобову едет. То-то Григорий Александрыч высматривал. Это он его поджидал. Ну, и окрутит же его Хрисашка!
— Разве дела у них есть?
— Леску у Гололобова десятин с полсотни, должно быть, осталось - вот Хрисашка около него и похаживает. Лесок нешто, на худой конец, по нынешнему времени, тысяч пяток надо взять, но только Хрисашка теперича так его опутал, так опутал, что ни в жизнь ему больше двух тысяч не получить. Даже всех прочих покупателев от него отогнал!
— Кто же этот Хрисашка? давно он в здешних местах?
— Хрисанф Петрович господин Полушкин-с? - Да у Бакланихи, у Дарьи Ивановны, приказчиком был - неужто ж не помните! Он еще при муже именьем-то управлял, а после, как муж-то помер, сластить ее стал. Только до денег очень жаден. Сначала тихонько поворовывал, а после и нахалом брать зачал. А обравши, бросил ее. Нынче усадьбу у Коробейникова, у Петра Ивановича, на Вопле на реке, купил, живет себе помещиком да лесами торгует.