— Ах, сахарница ты наша... любе-е-зная!
— Кого это он так величает? - спросил я Софрона Матвеича.
— Вдова тут, Меропа Петровна Кучерявина, живет: видно, ее ублажает. А что, Иван, сладка?
— Уж так сладка! так сладка! Мероша! Мерончик!
— Да ты-то из чего себе кишки надрываешь? чай, по усам текло, а в рот не попало?
Ямщик весело взглянул Софрону Матвеичу в лицо.
— Знаешь, что я тебе, Софрон Матвеич, скажу? - молвил он.
— Сказывай, только не ври.
— Зачем врать! Намеднись везу я ее в этом самом тарантасе... Только везу я, и пришла мне в голову блажь. Дай, думаю, попробую: "А знаешь ли, говорю, Меропа Петровна, что я вам скажу?" - "Сказывай", говорит. - "Скажу я тебе, говорю, что хоша я и мужик, а в ином разе против двух генералов выстою!"
— Так-таки и сказал?
— Вот те Христос! Сказал, знаешь, а сам боюсь.
Однако ничего, молчит. Только проехали и еще версты с две, я опять: "Право, говорю, выстою!" - а сам полегоньку с козел в тарантас... словно как ненароком. И вдруг, братец ты мой, как свистнет она меня по рылу кулаком... инда звезды в глаза вступили!
— Строга, значит?
— Не то что строга, а не по порядку, стало быть, дело повел...
— Кто такая эта Кучерявина? - обращаюсь я к Софрону Матвеичу.
— А был тут помещик... вроде как полоумненький. Женился он на ней, ну, и выманила она у него векселей, да из дому и выгнала. Умер ли, жив ли он теперь - неизвестно, только она вдовой числится. И кто только в этой усадьбе не отдыхал - и стар и млад! Теперь на попа сказывают...
— Да ты постой, дай досказать-то! - снова вступился ямщик. - Обидно мне стало, и боже мой, как обидно! Еду я и смотреть на нее не хочу. Постой, думаю, я те уважу! я те в канаву вывалю! "А знаешь ли, говорю, Меропа Петровна, что я тебя могу в канаву сейчас вывалить!" - "Не смеешь", - говорит. "Смелости, говорю, теперь во мне очень довольно, а ты мне вот что скажи: чем я хуже попа?" - "Ну, ну, ври больше!" - говорит. "Нет, не ври, а верное дело, что я ничем твоего попа не хуже... даже звание у нас с ним одно! И я из простых, и он из простых, и я сапоги дегтем смазываю, и он сапоги дегтем смазывает..." И начал я, значит, ее урезонивать. Еду и всё резоны говорю: "Сякая ты, мол, такая, за что человека обидела!" И не заметил, как к городу, к самой околице подъехали...
— А в городу-то кутузка, слышь, есть...
— Стой... да ты не загадывай вперед... экой ты, братец, непостоянной! Едем мы, это, городом, а я тоже парень бывалый, про кутузку-то слыхивал. Подъехали к постоялому, я ее, значит, за ручку, высаживаю... жду... И вдруг, братец ты мой, какую перемену слышу! "А что, говорит, Иван, я здесь только ночь переночую, а завтра опять к себе в усадьбу - доставил бы ты меня!"
— Вот так важно!
— И что после того у нас с ней было! что только было! Только сказывать не велела!
— То-то ты и помалчиваешь!
— Тебе-то! Тебе я все одно что отцу духовному! Только ты уж помалчивай, Христа ради!
В это время дорога сделала крутой загиб, и кучерявинская усадьба снова очутилась у нас в глазах, как на ладони.
— Сахарница! - завыл опять ямщик.
— Сахарница-то сахарница, а уж выжига какая - не приведи бог! - обратился ко мне Софрон Матвеич. - Ты только погости у ней - не выскочишь! Все одно что в Москве на Дербеновке: там у тебя бумажник оберут, а она тебя напоит да вексель подсунет!
— И сходит с рук?
— Ничего. Взыщет деньги - и полно, хошь - и опять приезжай гостить, и опять допоит до того, что вексель подпишешь! И везде ей почет, все к ней ездят, многие даже руки целуют. Теперь, слышь, генерала Голозадова обсахаривает.
— Это кто? фамилия, что ли, такая?
— Древняя, сказывает. Еще дедушки его кантонистами были. Вон и усадьба его, вон на горе! Недавно у нас поселился, а уж мужичок один от него повесился.
— Как так?
— Да пустосвят он и кляузник, Голозадов-то. На всех прошения пишет, и хоть нигде ему, ни в каких местах, резону нынче не дают, а он все пишет. Ну, и изымал он, этта, мужичка в потраве, и пошла у него мельница в ход. К мировому - отказ, на съезде - отказ. В Сенат, в Петербург - там прицепу выдумали, велели сызнова судить. Опять к мировому, к другому, за сорок уж верст - отказ; на съезд - отказ; в Сенат - прицеп выдумали, в третий раз судить велели. Намеднись еду: на четырех подводах народ встречу едет. "Чьи такие?" - "Генерала Голозадова, говорят, свидетелей из города везем". - "Решили ли дело-то?" - "Чего, говорят, решать: "Андрей-то Герасимов удавился!"