Одним словом, мой либеральный друг так разгорячился, начал говорить такие неприятные вещи, что я не в шутку стал бояться, как бы не произошел в нем какой-нибудь "спасительный" кризис! А ну, как он вдруг, пользуясь сим случаем, возьмет да и повернет оглобли? Хотя и несомненно, что он повздорил с князем Иваном Семенычем - это с его стороны был очень замечательный гражданский подвиг! - но кто же знает, что он не тоскует по этой размолвке? Что, ежели он ищет только повода, чтоб прекратить бесплодное фрондерство, а затем явиться к князю Ивану Семенычу с повинной, сказав: "La critique est aisee, mais l'art est difficile [Критика легка, искусство трудно (франц.)], ваше сиятельство, я вчера окончательно убедился в святости этой истины"? Что будет, если это случится?! Ведь Тебеньков - это столп современного русского либерализма! Ведь если он дрогнет, что станется с другими столпами? Что станется с князем Львом Кирилычем, который в Тебенькове видит своего вернейшего выразителя? Что станется с тою массой серьезных людей, которые выбрали либерализм, как временный modus vivendi [образ жизни (лат.)], в ожидании свободного пропуска к пирогу? Что станется, наконец, с "Старейшею Всероссийскою Пенкоснимательницей", этим лучшим проводником тебеньковских либеральных идей?
— Друг мой! - воскликнул я почти умоляющим голосом, - сообрази, однако ж! ведь они только в Медико-хирургическую академию просятся!
— Да-с, в академию, - отвечал он мне сухо, - в академию-с, но только не художеств, а в Медико-хирургическую. Знаю-с. Я сам смотрел на это снисходительными глазами... до нынешнего вечера-с! Они топтали в грязь авторитеты - и я молчал; они подрывали общественные основы - и я не противоречил. Я говорил себе: "Эти люди заблуждаются, но заблуждения - ведь это, наконец, в ведомстве князя Ивана Семеныча! Пусть он и вразумит их - je m'en lave les mains!" [я умываю руки! (франц.)] Но женщина-с! Но брак-с! Но святость семейных уз-с! Это уж превосходит все! Женщина! эта святыня! это благоухание! этот кристалл! Et ton veut trainer tout Гa dans la fange! [И хотят тянуть всё это в грязь! (франц.)] В Медико-хирургическую академию! Vous etes bien bonnes, mesdames! [Вы очень добры, сударыни! (франц.)]
Сказавши это, он холодно кивнул головой и, даже не пожав мне руки, исчез в темноте переулка.
* * *
В течение ночи мои опасения насчет того, что в Тебенькове, чего доброго, произойдет "спасительный кризис", последствием которого будет соглашение с князем Иваном Семенычем, превратились в жгучее, почти несносное беспокойство. Если это соглашение состоится, думалось мне, то все кончено - либеральным идеям капут. Наш юный либерализм так слаб, так слаб, что только благодушие Тебенькова и поддерживает его. Откажись Тебеньков - и все это здание, построенное на песце, рухнет, не оставив после себя ничего, кроме пыли, способной возбудить одно чихание. Тебеньков тем опасен, что он знает (или, по крайней мере, убежден, что знает), в чем суть либеральных русских идей, и потому, если он раз решится покинуть гостеприимные сени либерализма, то, сильный своими познаниями по этой части, он на все резоны будет уже отвечать одно: "Нет, господа! меня-то вы не надуете! я сам был "оным"! я знаю!" И тогда вы не только ничего с ним не поделаете, а, напротив того, дождетесь, пожалуй, того, что он, просто из одного усердия, начнет открывать либерализм даже там, где есть лишь невинность.
А для князя Ивана Семеныча это воссоединение Тебенькова будет настоящим кладом. До сих пор князь был силен не столько основательностью, сколь живостью своих намерений. На практике его намерения очень редко получали надлежащее осуществление, и это происходило именно вследствие того, что, по неполному знанию признаков русского либерализма, князь довольно часто попадал, как говорится, пальцем в небо. Так случилось, например, с распоряжением о разыскании Франклина, в котором этот последний был назван сначала "эмиссаром", потом "человеком, потрясшим Западную Европу", и, наконец, просто "злодеем". Конечно, в этом прежде всего виноват секретарь князя, который недосмотрел (он был немедленно за это уволен), но все-таки даже в клубах все ахнули, когда узнали, что ищут "эмиссара" Франклина, а Тебеньков прямо так-таки и выразился: "га fait pitie!" [Это вызывает жалость! (франц.)] Теперь Тебеньков все эти смешения устранит. Он прямо в настоящую точку ударит, он сделает это уже по тому одному, что самое воссоединение его в лоно князя Ивана Семеныча может произойти лишь ценою сожжения тебеньковских кораблей. Сколько погибнет тогда невинных людей! Сколько несчастных, никогда не имевших в голове другой идеи, кроме: как прекрасен божий мир с тех пор, как в нем существуют земские учреждения! - вдруг вынуждены будут убедиться, что это идея позорная, потрясшая Западную Европу и потому достойная аркебузированья! Да, Тебеньков будет и аркебузировать, несмотря на то что до сих пор он горячо ратовал против аркебузирования! Он скажет: "Mon cher! я сам был против этого, но - que veux-tu! [что поделаешь! (франц.)] - у нас так мало средств, что это все-таки одно из самых подходящих!" И напрасно будут молить его "невинные", напрасно будут они сплетничать на других солибералов, напрасно станут клясться и доказывать свою невинность! На все извороты их Тебеньков даст один холодный и ясный ответ: "Господа! вы меня не надуете! я сам был "оным"! я знаю!"