Понятно, что, в виду такого темного будущего, я решился во что бы ни стало, даже с пожертвованием своего самолюбия, воспрепятствовать союзу Тебенькова с князем. При одной мысли, что в ад реакции проникнет этот новый Орфей и начнет петь там свои чарующие песни, в уме моем рисовались самые мрачные перспективы. Поэтому я принял всю вину на себя, я cделал вид, что не Тебеньков говорил мне вчера колкости, но я, по своей необдуманности и неопытности, был виною происшедшего скандала. И вот, на другой день, около полудня, я уже был у моего друга.
— Тебеньков! - приветствовал я его, - ужели из-за того, что произошло вчера, из-за нескольких необдуманных с моей стороны выражений, ты захочешь разорвать со мною!
Мой друг дрогнул. Я очень ясно прочитал на его лице, что у него уж готов был вицмундир, чтоб ехать к князю Ивану Семенычу, что опоздай я еще минуту - и кто бы поручился за то, что могло бы произойти! Однако замешательство его было моментальное. Раскаяние мое видимо тронуло его. Он протянул мне обе руки, и мы долгое время стояли рука в руку, чувствуя по взаимным трепетным пожиманиям, как сильно взволнованы были наши чувства.
— Разорвать! С тобой, мой бедный Гамбетта! - наконец произнес он, - никогда!
— Но... с либерализмом?! - спросил я, почти задыхаясь от страха.
Он дрогнул опять. Идея, что вицмундир вычищен и что затем стоит только взять извозчика и ехать - видимо угнетала его. Но такова сила либерального прошлого, что оно, даже ввиду столь благоприятных обстоятельств, откликнулось и восторжествовало.
— Никогда! - воскликнул он совершенно твердым голосом. - Plutot la mort que le deshonneur! [Лучше смерть, чем бесчестие! (франц.)]
— La mort - c'est trop dire! [Смерть - уж это слишком! (франц.)] Но подумай, однако ж, мой друг! вот ты ждал к празднику через плечо, вот как бы это...
— A bah! Гa viendra! [Ничего! в свое время будет! (франц.)] - сказал он весело и махнул рукою.
Затем мы обнялись. Тебеньков велел сервировать завтрак, и все недоразумения были сейчас же покончены.
— Мне - разорвать с либерализмом! мне? - говорил мой друг, покуда мы дегюстировали какой-то необыкновенной красоты лафит, - но разве ты не понимаешь, что это значило бы разбить вдребезги всю мою жизнь! Знаешь ли ты, с которых пор я либерал? ты еще в рубашечках ходил, как я уж был испытаннейшим либералом в целом Петербурге! Уже тогда я проектировал все те идеи, которыми теперь наш общий друг, Менандр Прелестнов, волнует умы в "Старейшей Русской Пенкоснимательнице"! Покойный князь Федор Федорыч недаром говаривал: "Тебеньков тем более опасен, что никогда нельзя понять, чего собственно он добивается!" Ты понимаешь! Это была целая система, именно в том и заключавшаяся, чтоб никто ни в чем не мог уличить, а между тем всякий бы чувствовал, что нечто есть, и только вот теперь эта система пошла настоящим образом в ход! Либерализм, mon cher, это для меня целое семейное предание! C'est tout un culte [Это настоящий культ(франц.)]. Мой отец, моя мать, мой дед... все были либералы! Мой отец первый подал мысль об обязательном посеве картофеля... tu sais [знаешь (франц.)], потом из этого еще произошли знаменитые "картофельные войны"? Моя мать еще в тысяча восемьсот восемнадцатом году порешила с женским вопросом, выйдя, при живом муже, замуж за моего отца! И ты мог думать, что я изменю этим преданиям! Mon cher! позволь тебе сказать: ты грубо, ты непростительно грубо ошибался!
Тебеньков так был взволнован, говоря это, что даже закусил нижнюю губу!
— Тебеньков! Я ошибался! я глубоко, грубо, непростительно ошибался! я сознаю это! - лепетал я.
— Постой! я не все сказал. Возьми мои теперешние связи - они все до одной либеральные. От кого я жду обновления России - от князя Льва Кирилыча! Какую газету я читаю - "Старейшую Всероссийскую Пенкоснимательницу"! J'espere que c'est assez concluant! [Надеюсь, это довольно убедительно! (франц.)] Учреждение читален, лекций, народного театра, распространение полезных знаний - во всем и везде я играю первую роль! Я всегда и везде говорил: "Господа! не полагайте движению препон, но умейте овладеть им. Овладейте, господа! дайте движению надлежащее направление - et alors tout Гa ira comme sur des roulettes! [и тогда все пойдет как по маслу! (франц.)] Только овладейте!" Сколько я потерял через это - ты знаешь сам. Ты знаешь очень хорошо, чем бы я мог быть, если б принял в то время предложение князя Ивана Семеныча! Он предлагал мне Анны... Ты понимаешь! святыя Анны... помимо Станислава! в мои лета! Ah! c'etait bien joli! [Ах! это было прекрасно! (франц.)] Но я сказал прямо: "Если бы к этому прибавили три тысячи аренды, то и тогда я еще подумаю!" Почему я так смело ответил? а потому, мой друг, что, во-первых, у меня есть своя административная система, которая несомненно когда-нибудь понадобится, а во-вторых, и потому, что я знаю наверное, что от меня мое не уйдет. Система моя очень проста: никогда ничего прямо не дозволять и никогда ничего прямо не воспрещать. C'est simple comme bonjour [Ясно, как день (франц.)]. Но чтобы ты мог лучше понять мой административный идеал, я попрошу тебя вообразить себе, что в настоящую минуту я нахожусь у дел. Первое, что я делаю, - это ослабляю бразды. Хотя, в сущности, в этом еще нет ничего определенного, но для нас, русских, уже одно это очень и очень важно. Мы так чувствительны к браздам, что малейшее изменение в манере держать их уже ценится нами. И вот, когда я ослабил бразды, когда все почувствовали это - вдруг начинается настоящее либеральное пиршество, un vrai festin d'idees liberates [настоящий праздник либеральных идей(франц.)]. Литература ликует, студенты ликуют, женщины ликуют, все вообще, как бы сговорившись, выходят на Невский с папиросами и сигарами в зубах! И заметь: я ничего прямо не дозволял, а только ничего прямо не воспрещал! Я, с своей стороны, тоже ликую. Я вижу эти наивные, малым довольные лица, я указываю на них и говорю: "Вот доказательства разумности моей системы! J'espere que j'ai bien merite mon cordon rouge de s-te Anna!" [Надеюсь, я вполне заслужил красную ленту святой Анны! (франц.)] Таким образом проходит год, а может быть, и два - я все продолжаю мою систему, то есть ничего прямо не дозволяю, но и ничего прямо не воспрещаю. Тогда начинают там и сям прорываться проявления так называемой licence [своевольности (франц.)]. Подчиненные Держиморды бегут ко мне в ужасе и докладывают, что такого-то числа в Канонерском переулке, в доме под номером таким-то, шла речь о непризнании авторитетов. Но я еще не разделяю опасений моих сослуживцев и настаиваю на том, что мер кротости совершенно достаточно, чтоб обратить заблудших на путь истины. Pas trop de zele, messieurs, говорю я, surtout pas trop de zele! [Без лишнего усердия, господа... главное - без лишнего усердия!(франц.)] Затем я призываю зачинщиков и келейным образом делаю им внушение. "Господа! - говорю я, - вы должны понять, что у нас без авторитетов нельзя! Если вы хотите, чтоб я имел возможность защитить вас, то поберегите и меня! если не хотите, то скажите прямо - я удалюсь в отставку!" Разумеется, моя угроза действует. Все кричат: "Осторожнее! осторожнее! потому что, если оставит нас Тебеньков, - мы погибли!" Так проходит, быть может, еще целый год. Mais helas! les idees subversives - c'est quelque chose de tres peu solide, mon cher! [Но увы! разрушительные идеи - нечто весьма неустойчивое, дорогой мой! (франц.)] С ними никогда нельзя быть уверенным, где они остановятся и не перейдут ли ту границу "недозволенного", но и "не воспрещенного", в прочном установлении которой и заключается вся задача истинного либерализма. И вот, по прошествии известного времени, la licence releve la tete [своевольность снова поднимает голову (франц.)] и прямо утверждает, что "невоспрещение" равняется "дозволению". Начинается шум, mesquineries [мелкие препирательства (франц.)], резкости вроде тех, которые мы слышали вчера вечером. Тогда я говорю уже прямо: "Messieurs! je m'en lave les mains!" [господа! я умываю руки! (франц.)] и уступаю мое место князю Ивану Семенычу. Hein? tu comprends? [А? понимаешь? (франц.)]