— Наши дамы давно уже порешили с этим вопросом, и мир нимало не пострадал от этого! - продолжал ораторствовать Тебеньков. - На днях la princesse Nathalie - tu sais qu'il lui arrive quelquefois d'avoir des moments de charmante intimite avec ses amis! [княгиня Наталья - она порой бывает очаровательно интимна с друзьями, сам знаешь! (франц.)] - сказала мне. "Mon cher! nous autres, femmes du monde, nous avons depuis long-temps tranche la question! Nous ne faisons pas de radottages, mais nous agissons!" [Мой дорогой! Мы, светские женщины, давно уж разрешили вопрос. Мы не болтаем попусту, но действуем! (франц.)]
— La princesse Nathalie! est-ce possible? Une "sainte"! [Княгиня Наталья! возможно ли? Эта "святая"!(франц.)]
— Да-с, une "sainte"! Et elle a parfaitement raison, la belle princesse! [И прекрасная княгиня совершенно права! (франц.)] Потому что ведь, ты понимаешь, ежели известные формы общежития становятся слишком узкими, то весьма естественно, что является желание расширить их. Не об этом спор: это давно всеми признано, подписано и решено. Saperlotte! [Черт возьми! (франц.)] не делаться же монахиней из-за того только, чтоб князь Лев Кирилыч имел удовольствие свободно надевать на голову свой ночной колпак! Но как расширить эти формы - вот в чем весь вопрос! Voici la grrande, la grrrandissime question! [Вот огромный, огррромнейший вопрос (франц.)]
— Стало быть, по-твоему, лучшее средство - это протестовать на манер "Belle Helene"? ["Прекрасной Елены"? (франц.)]
— А ты шутишь с "Belle Helene"? Нет, ты подумай! Вот он, протест-то, с которых пор начался! и заметь: в этой форме никто никогда не видел в нем ни малейшей опасности. Еще во времена Троянской войны женский вопрос был уже решен, но решен так ловко, что это затрогивало только одного Менелая. Menelas! on s'en moque - et voila tout! [Менелай! над ним смеются, только и всего! (франц.)] Все эти Фрины, Лаисы, Аспазии, Клеопатры - что это такое, как не прямое разрешение женского вопроса? А они волнуются, требуют каких-то разъяснительных правил, говорят: "Напишите нам все это на бумажке!" Согласись, что это несколько странно? Согласен?
— Да... для "Belle Helene"... действительно, едва ли требуются разъяснительные правила!
— Ну, вот видишь! А они сохнут о правилах! Мы все, tant que nous sommes [сколько нас ни на есть(франц.)], понимаем, что первозданная Таутова азбука отжила свой век, но, как люди благоразумные, мы говорим себе: зачем подрывать то, что и без того стоит еле живо, но на чем покуда еще висит проржавевшая от времени вывеска с надписью: "Здесь начинается царство запретного"? Зачем публично и с каким-то дурным шиком вторгаться в пределы этого царства, коль скоро мы всем этим quasi-запретным [якобы запретным (лат.)] можем пользоваться под самыми удобными псевдонимами? Для большей вразумительности приведу тебе хоть следующий пример. И ты, и я, и все мы, люди современной интеллигенции, любим от времени до времени посещать театр Берга. Для чего мы ездим туда? что привлекает нас? - Это, конечно, наше личное дело. И вдруг выискивается какой-нибудь intrus [выскочка (франц.)] и выпаливает нам в упор: "Вы, господа, ездите к Бергу смотреть, как француженки юпки поднимают!" Согласись, что это было бы крайне неприятно! По крайней мере, что касается до меня, то я сразу осадил бы наглеца. "Нет, милостивый государь! - сказал бы я, - вы ошибаетесь! я хожу к Бергу совсем не для юпок и проч., а для того, чтоб видеть французскую веселость, la bonne et franche gaite franГaise!" [милую, свободную французскую веселость! (франц.)] Понимаешь? Он сказал: "Юпки поднимают", а я ему ответил: "Французская веселость". Вот это-то и есть псевдоним, один из тех псевдонимов, которые позволяют нам не слишком тяготиться игом первозданной Таутовой азбуки!
Тебеньков говорил так убедительно и в то же время так просто и мило, что мне оставалось только удивляться: где почерпнул он такие разнообразные сведения о Тауте, Фрине и Клеопатре и проч.? Ужели всё в том же театре Берга, который уже столь многим из нас послужил отличнейшею воспитательной школой?
— Жизнь наша полна подобного рода экскурсий в область запретного, или, лучше сказать, вся она - не что иное, как сплошная экскурсия. Азбука говорит, например, очень ясно, что все дети имеют равное право на заботы и попечения со стороны родителей, но если бы я или ты дали одному сыну рубль, а другому грош, то разве кто-нибудь позволил бы себе сказать, что подобное действие есть прямое отрицание семейственного союза? Нет, всякий сказал бы себе: "Это только экскурсия в область запретного, экскурсия, в которой всякий смертный может встретить нужду!" Другой пример: кто не знает, что похищение чужой собственности есть прямое нарушение гражданских законов, но ежели бы X., благодаря каким-нибудь формальным упущениям со стороны Z., оттягал у последнего с плеч рубашку, разве кто-нибудь скажет, что такой исход процесса есть отрицание права собственности! Нет, всякий выразится, что и это только экскурсия, в которой каждый смертный может встретить нужду! Представь же себе теперь, что вдруг выступает вперед наглец и, заручившись этими фактами, во все горло орет: "Господа! посмотрите-ка! ведь собственность-то, семейство-то, основы-то ваши... фюйю!" Не вправе ли мы будем замазать этому человеку рот и сказать: "Дурак! чему обрадовался! догадался?! велика штука! ты догадался, а мы и подавно! Только мы не хотим, чтоб ты нас беспокоил! Не беспокой нас, ибо дураков-горланов на цепь сажают!" Но, впрочем, pardon, cher! [извини, дорогой! (франц.)] Я, кажется, слишком заболтал тебя этими mesquineries [мелочами (франц.)], которые слывут у нас под пышным именем "вопросов".