Ко всему этому Феденька был и по наружности молодец молодцом. Высокий, плечистый, искрасна-белокурый, он олицетворял собою тип чисто русский, мясистый тип, от которого млеют и ноют неиспорченные сердца русских помещиц и их горничных. Часто, глядя на него, Марья Петровна невольно думала: "Господи! да как же и противиться-то этакому молодцу!" - и в этом, быть может, была вторая причина ее предпочтения младшему сыну. Когда же, бывало, натянет он на себя свой кавалерийский мундир, а на голову наденет медную, как жар горящую, каску с какими-то чудодейственными орлами на вершине да войдет этаким чудаком в мамашину комнату, то Марья Петровна едва удерживалась, чтоб не упасть в обморок от полноты чувств.
— Эк! уж и расползлись! - скажет, бывало, Феденька и дико-торжественно загогочет.
— Да помилуй, мой друг! - вымолвит только Марья Петровна и долго смотрит на своего идола, смотрит без всяких мыслей, кроме одной: "Господи! да неужто же есть на свете такая женщина, которая может противиться моему молодцу!"
Кроме сыновей, у Марьи Петровны есть еще внучата: Пашенька и Петенька. Пашенька - кругленькое, маленькое и мяконькое существо - вот все, что можно сказать об ней. Она менее года как замужем за "хорошим человеком", занимающим в губернском городе довольно видное место, которого, однако ж, Феденька откровенно называет слюняем и фофаном; Марья Петровна души в ней не слышит, потому что Пашенька любит копить деньги. Петенька - четырнадцатилетний мальчик, полуидиот и единственный постоянный собеседник Марьи Петровны, которая обращается с ним снисходительно и жалуется только на то, что он, по своей нечистоплотности, слишком много белья изнашивает. Единственный рассказ, которым всех и каждого потчевал Петенька, заключался в том, как он однажды заблудился в лесу, лег спать под дерево и на другой день, проснувшись, увидел, что кругом оброс грибами.
— Что ж, ты, чай, так их сырые и приел? - спрашивал его обыкновенно Феденька.
— Ей! - отвечал Петенька, который, помимо малоумия, был до такой степени косноязычен, что трудно было понять, что он говорит.
— Ну, брат, скотина же ты!
— Кати...
Итак, вот то семейство, среди которого Марья Петровна Воловитинова считала себя совершенно счастливою.
Часу в первом усмотрено было по дороге первое облако пыли, предвещавшее экипаж. Девки засовались, дом наполнился криками: "Едут! едут!" Петенька, на палочке верхом, выехал на крыльцо и во все горло драл какую-то вновь сочиненную им галиматью: "Пати-маля, маля-тата-бум-бум!"
Марья Петровна тоже выбежала на крыльцо и по дороге наградила Петеньку таким шлепком по голове, что тот так и покатился. Первая прибыла Пашенька: она была одна, без мужа.
— Друг ты мой! а что же друг-то твой, Максим Александрыч? - воскликнула Марья Петровна, заключая в свои объятия возлюбленную внучку.
— Максиму Александрычу никак нельзя, милая бабенька; у нас, бабенька, скоро торги, так он приготовляется! Здравствуй, Петька!
— Пати-маля, маля-тата, бум-бум!
— Это он что-то новое у вас, бабенька, выучил!
— Не слыхала еще! сегодня, должно быть, выдумал! это он "реприманд" дорогим гостям делает.
— А я, бабенька, полторы тысячи накопила! - сообщает Пашенька, как только унялись первые восторги.
— Ах, ты моя ягодка! да никак ты тяжела!
— Я, милая бабенька, тяжела уж с одиннадцатого февраля!
— Ах, малютка ты моя милая! где ж ты рожать-то будешь?
— Максим Александрыч говорит, что у себя, в городе.
— Да есть ли у вас бабка-то там?
— У нас, бабенька, такая бабка... такая бабка! нарочно для нашей губернаторши лучшую из Петербурга прислали!
— Стало быть, у вас губернаторша-то еще рожает?
— Ах, бабенька! у нас губернаторша... это ужас! Уж немолодая женщина, а каждый год! каждый год!
— Ну, это хорошо, что бабка у вас такая... Куда же ты деньги-то? положила?
— Нет, бабенька, Максим Александрыч мне класть не советовал; проценты нынче в опекунском совете маленькие, так я в рост за большие проценты отдала.
— Смотри, чтоб он у тебя денег-то не выманил!
— Кто это?