— Честь имею поздравить!
Я молчу.
— Сорок годков изволили получить! Самая, значит, пора!
Я делаю чуть заметный знак нетерпения.
— По Бальзаку, это именно настоящая пора любви. Удивительно, говорят, как у этих сорокалетних баб оно знойно выходит...
— Только не для вас! - холодно ответила я и, окинув его презрительным взглядом, поспешила запереться у себя в спальной.
Я не знаю, какой эффект произвел на него мой ответ (Маша, моя горничная, уверяет, что у него даже губы побелели от злости), но я очень отчетливо слышала, как он несколько раз сряду произнес мне вдогонку:
— Заставлю-с! заставлю-с! заставлю-с!
И таким образом - почти ежедневно. Я каждое утро слышу его неровные шаги, направляющиеся к моей комнате, и жду оскорбления. Однажды - это был памятный для меня день, Serge! - он пришел ко мне, держа в руках листок "Городских и иногородных афиш" (c'est la seule nourriture intellectuelle qu'il se permet, l'innocent! [это единственная умственная пища, которую он себе позволяет, простофиля!(франц.)]).
— Hy-c вот и чизльгёрстский философ околел! - сказал он, посылая мне в упор свою пьяную улыбку.
— Как? кто? Он? - только могла я произнести.
— Да-с! он-с. Седанский герой-с; ваш...
Il a nomme la chose... le monstre! [И у него повернулся язык... чудовище! (франц.)] Он не пощадил ничего... даже этого славного воспоминания моей жизни! Je le confesse [Каюсь (франц.)], я была неделикатна. Я вцепилась ногтями в его лицо, но, впрочем, сию же минуту опамятовалась и убежала от него. Я целый час была как сумасшедшая! Я думала, что он нарочно обманывает, дразнит меня! Но вслед за тем - конечно, из жестокого желания не оставить во мне никакого сомнения - он прислал мне с Машей листок... Это была правда! Он умер! Сперва Морни, потом Персиньи... наконец ОН!! Целый рой сновидений пронесся предо мной... le reve dore de mon passe! [золотой сон моего прошлого! (франц.)] Я, как безумная, бегала по зале и все напевала: "Ah! j'ai un pied qui r'rnue" [Ах! у меня ноги пускаются в пляс(франц.)] - мотив кадрили, которая тогда решила мою участь. Я помню, на мне было платье совсем как из воздуха: des bouillonees, des bouillonees et puis encore des bouillonees, toujours des bouillonees... En un mot, tout-a-fait frou-frou... [буфы, буфы и опять буфы, повсюду буфы... Одним словом, сплошная воздушность(франц.)] ОН подошел ко мне и сказал: "Quelle gorge adorable" [какая восхитительная грудь! (франц.)] - и только! Но при этом он посмотрел на меня, как только он один умел смотреть... Это продолжалось не более одной минуты, но участь моя была навсегда решена... Но зачем растравлять воспоминанием еще дымящуюся рану!.. Одним словом, я до того увлеклась моими воспоминаниями, что даже не заметила, что Butor стоит в дверях и во все горло хохочет. У него все лицо распухло от глубоких царапин, которые сделали мои ногти; il etait ignoble, degoutant, immonde... [он был мерзок, отвратителен, гнусен (франц.)]
Вот моя жизнь! И представь себе, что иногда... бывают дни, когда этот человек объявляет о каких-то своих правах на меня... le butor!
После всего этого ты можешь себе представить, какое блаженство для меня твои письма. И что придает им еще больше прелести - это тайна и даже опасность, с которыми сопряжено их получение. Я получаю их через Машу и иногда по целым часам бываю вынуждена держать их под корсажем, прежде нежели прочитать. Тогда я воображаю себя в пансионе, где я впервые научилась скрывать письма (и представь себе, это были письма Butor'a, который еще в пансионе "соследил" меня, как он выражался на своем грубом жаргоне), и жду, пока Butor не уляжется после обеда спать. Это пытка, мой друг, это почти истязание, mais c'est egal, c'est plein de poesie! [но все равно это полно поэзии! (франц.)] Иногда он, как нарочно, медлит, и тогда я готова наделать глупостей от нетерпения... Но вот раздался сигнальный храп - и я уж за делом. Я запираюсь у себя в комнате и читаю, и перечитываю твои письма... noble enfant de mon coeur! [благородное дитя моего сердца! (франц.)]
Я понимаю тебя и твои молодые стремления, мой друг! Я, твоя бедная мать, эта сорокалетняя женщина, cette femme de Balzac, comme dit le Butor! [бальзаковская женщина, как говорит Butor (франц).] И я была молода, и я увлекалась... ты знаешь, кто меня любил! Теперь он в могиле... все в могиле, мой друг! Morny, Persigny... Lui!! [Морни, Персиньи... Он! (франц.)] Один Базен остался, и тот сидит на каком-то острове [Писано до получения известия о бегстве Базена. (Прим. М. Е. Салтыкова-Щедрина.)], откуда он будет очень глуп, ежели не бежит. Но я не забыла, я помню. Я все помню и потому все могу понимать...