— Покойно зато.
— Да, но имеем ли мы право искать спокойствия, друг мой? Я вот тоже, когда глупенькая была, об том только и думала, как бы без заботы прожить. А выходит, что я заблуждалась. Выходит, что мы, как христиане, должны беспрерывно печься о присных наших!
— Помилуй, душа моя! ведь христианство-то прямо указывает на птиц небесных!
— Это в древности было, голубчик! Тогда действительно было так, потому что в то время все было дешево. Вот и покойный Савва Силыч говаривал: "Древние христиане могли не жать и не сеять, а мы не можем". И батюшку, отца своего духовного, я не раз спрашивала, не грех ли я делаю, что присовокупляю, - и он тоже сказал, что по нынешнему дорогому времени некоторые грехи в обратном смысле понимать надо!
— Если так, то понятное дело, что покойный Савва Силыч должен был тяготиться, получая на свой капитал только пять процентов.
— И как еще тяготился-то! Очень-очень скучал! Представь только себе: в то время вольную продажу вина вдруг открыли - всем ведь залоги понадобились! Давали под бумаги восемь и десять процентов, а по купонам получка - само по себе. Ты сочти: если б руки-то у него были развязаны - ведь это пятнадцать, а уж бедно-бедно тринадцать процентов на рубль он получал бы!
Высказав это, Машенька умилилась и сложила губки сердечком.
— А впрочем, он не роптал, - продолжала она, - он слишком христианин был, чтобы роптать! Однажды он только позволил себе пожаловаться на провидение - это когда откупа уничтожили, но и тут помолился богу, и все как рукой сняло.
— Что же мешало ему в отставку выйти, чтоб распорядиться с капиталом с большею выгодою?
— Ах, как это можно! В последнее время стали управляющих палатами из советников делать - ну, он и надеялся. А как он прозорлив был - так это удивительно! Всякое его слово, все, все так именно и сбылось, как он предсказывал!
— Например?
— Да вот хоть бы насчет земли. Сколько он раз, бывало, говаривал: "Машенька! паче чаянья, я умру - ты непременно земли покупай! Теперь, говорит, у помещиков выкупные свидетельства пока водятся, так земли еще в цене, а скоро будет, что все выкупные свидетельства проедят - тогда земли нипочем покупать будет можно!" И все так именно, по его, и сбылось. Все нынче стали земли распродавать, и уж так дешево, так дешево, что просто задаром. Вот я и покупаю, коли где сходно. Леса покупаю, земли. Леса свожу, а землю мужичкам в кортому отдаю. Ведь им земля-то нужна, мой друг! ах, как она им нужна!
— И выгодно это?
— Так выгодно! так выгодно! Разумеется, и тут тоже надо с оглядкой поступать: какая земля? Коли земля близко к крестьянской околице лежит - ту непременно покупать следует, потому что она мужичкам нужна. Мужички за нее что хочешь дадут: боятся штрафов. Ну, а коли земля дальняя - за ту надо дешево давать, да и то если на ней молодой березник или осинничек растет. С еловым молодятником я совсем земли не покупаю, потому что туго очень эта ель растет, а вот березка да осинничек - самый это выгодный лес! И представь себе, как это хорошо: ведь с первого-то взгляда кажется, что земля это так, ничего не стоящая - ну, рублей по пяти за десятину и даешь. Смотришь, ан на ней, лет через двадцать, уж дрова порядочные будут - за ту же десятину, на худой конец, тридцать рублей дадут! Сообрази-ка теперь: ведь это в шесть раз капитал на капитал - в двадцать-то лет!
Опять умиление и опять губы сердечком. Это было до такой степени мило, что я не удержался, чтоб не спросить:
— Ну, а как насчет вечности, Машенька? не боишься... помнишь, как прежде?
— Нет, мой друг, я нынче совсем-совсем христианкой сделалась! Чего бояться вечности! надо только с верою приступать - и все легко будет! И покойный Савва Силыч говаривал: бояться вечности - только одно баловство!
— Кто же у тебя всеми этими делами орудует?
— И сама, и добрые люди советом не оставляют. Вот Анисимушко - он еще при покойном папеньке бурмистром был; ну, и Филофей Павлыч тоже.
— Какой такой Филофей Павлыч?
— Промптов. Покойного Саввы Силыча друг. Он здесь в земской управе председателем служит. Хотел вот и сегодня, по пути в город, заехать; познакомишься.
Она проговорила эти слова как-то неровно; мне показалось, что даже немного сконфузилась при этом.
— Уж не жених ли? - пошутил я, - ведь в твои годы...
— Ах, нет! ах, нет! что ты! что ты! да что ж это дети, однако ж! - продолжала она, переменяя разговор, - ведь мы тебя не ожидали сегодня, по-домашнему были - ну, и разбрелись по углам!
— А много у тебя детей?
— Четверо, мой друг. Старшенькая-то у меня дочь, Нонночка, а прочие - мальчики. Феогност - старший, Коронат - средний, а Смарагдушка - меньшой. Савва Силыч любил звучные имена.