Она на мгновенье задумалась, потом вдруг все лицо ее словно озарилось.
— Знаешь ли что! - вскрикнула она почти восторженно, - Лукьяныч обманывает тебя!
— Что ты! Христос с тобой! Старику семьдесят лет!
— Говорю тебе, обманывает! это так верно, так верно...
— Ну, оставим это! пускай себе обманывает, а мы возьмем да перехитрим его. Что же ты мне еще скажешь?
— А вот что, мой друг. Признаюсь, я очень, даже очень в твое дело вникала. И могу сказать одно: жаль, что ты "Кусточки" в то время крестьянам отдал! И Савва Силыч говорил: "Испортил братец все свое имение".
— Помилуй! да ведь "Кусточки" как раз около Чемезова; крестьянам и обойтись без них невозможно! Да и всегда, и при крепостном праве, "Кусточками" крестьяне владели!
— В том-то и дело, друг мой, что крестьянам эта земля нужна - в этом-то и выгода твоя! А владели ли они или не владели - это всегда обделать было можно: Савва Силыч с удовольствием бы для родного похлопотал. Не отдай ты эти "Кусточки" - ведь цены бы теперь твоему имению не было!
— Да что ж об "Кусточках" говорить, коли они уж отданы! А без "Кусточков" как велика, по-твоему, цена за всю землю?
— А сколько Осип Иваныч (Дерунов) тебе давал?
— Пять тысяч.
— Как тебе сказать, мой друг! Я бы на твоем месте продала. Конечно, кабы здесь жить... хорошенькие в твоем именье местечки есть... Вот хоть бы Филипцево... хорош, очень хорош лесок!.. Признаться сказать, и я иногда подумывала твое Чемезово купить - все-таки ты мне родной! - ну, а пяти тысяч не дала бы! Пять тысяч - большие деньги! Ах, какие это большие деньги, мой друг! Вот кабы "Кусточки"...
— Дались тебе "Кусточки"! Каких-нибудь двадцать десятин!
— Двадцать десятин, а за двести ответят! Это и Анисимушко скажет тебе. Вот почему я и думаю: обманывает тебя Лукьяныч! Ну, так обманывает! так обманывает!
— Да полно же, ради Христа!
— Нет, мой друг, это дело надо разыскать. Если б он верный слуга тебе был, согласился ли бы он допустить, чтоб ты такое невыгодное условие для себя сделал? Вот Анисимушко - тот прямо Савве Силычу сказал: "Держитесь Гулина, ни за что крестьянам его не отрезывайте!" Ну, Савва Силыч и послушался.
— Слушай! да ведь я сам уставную-то грамоту и составил и подписал!
— Все-таки. Кабы Лукьяныч настоящий христианин был - все бы ему следовало тебя предостеречь!
— Машенька! клянусь, ты милая!
— Ну, видишь ли! я ведь знала, что с тобой серьезно нельзя говорить. Всегда ты был такой; всегда в тебе эта неосновательность была. С тобой серьезно говорят, а у тебя всё мысли какие-то. И Савва Силыч это замечал; а он очень тебя любил.
— За что ж он меня любил?
— Он всех родных вообще почитал. Он всегда... он такой... Ну вот, ты и опять этими воспоминаниями расстроил меня, друг мой!
Действительно, ее глазки блеснули, и две маленькие слезки скатились на ее щечки. Воспоминание ли о Савве Силыче на нее подействовало, или просто взгрустнулось... так - во всяком случае, это было так мило, что я невольно подумал: а ведь этот Филофей дурак будет, если Машеньку к себе не приурочит.
Такие женщины в деревенской тиши настоящий клад. И нежна, и "Кусточков" не проглядит, и приголубить может, и весь дом обегает, за всем сама присмотрит, все прикажет. Блаженствуй! Хорошо этакую "куколку" по головке погладить и потом сказать ей: "А что, Машенька, кабы теперь вареньица!" Хорошо целовать эти глазки и читать в них, как они думают: что бы еще велеть с погреба принести! Да и не надоедлива ведь она: прибежит, сядет к тебе на колени, вспомнит, что нужно насчет белья распорядиться, - вскочит и убежит; потом опять прибежит, на колени сядет - и опять вспомнит, что Смарагдушке нужно пупочек бобковою мазью потереть... Вот настоящее utile dulce [(сочетание) приятного с полезным (лат.)]; вот единственное условие, при котором никакое деревенское захолустье опостылеть не может! Но, может быть, опостылеет жизнь вообще?..
Нет, едва ли и это. По крайней мере, Филофей, наверное, совсем не так думает. Не знаю, почему мне вспал на ум этот Филофей, но я убежден, что он тут что-нибудь маклерит. Недаром два раза Машенька покраснела при его имени. Конечно, он такой же крупный и вальяжный, как и Савва Силыч, и из такого же ноздреватого известкового камня вырублен. Маленькие женщины сначала боятся таких идолов, а потом льнут к ним: защиту себе видят. Муж нервный, худощавый, болезненный не защитит. А вот как целая глыба под руками, стоит только присесть сзади, никто и не увидит. Таков первоначальный повод для привязанности, а потом, разумеется, и другие найдутся. А Машенька уж обтерпелась за Саввой Силычем, и Филофей это знает. Может быть, он и тогда, при жизни мужа, уж думал: "Мерзавец этот Савка! какую штучку поддел! вон как она ходит! ишь! ишь! так по струнке и семенит ножками!" И кто же знает, может быть, он этому Савке, другу своему, даже подсыпал чего-нибудь, чтоб поскорей завладеть этою маленькою женщиной, которая так охотно пойдет за тем, кто первый возьмет ее за ручку, и потом всю жизнь будет семенить ножками по струнке супружества!