— Ты проходимец! - говорит он Тебенькову, - ты постное жрешь, потому что знаешь, что князь Иван Семеныч посты блюдет! А я ем постное, потому что этим во мне действо русского духа проявляется! Вот ты и понимай!
— А кто в прошлое воскресенье князю Ивану Семенычу просвирку принес? - неожиданно, словно из пистолета, выстреливает в ответ Тебеньков.
— Я принес! Но не страха ради иудейска принес, а потому, что в этом приношении любви действо проявляется - вот что!
На это Тебеньков уже не возражает, а только потихоньку мурлыкает себе под нос:
A Provins, trou-la-la!
On recolte des roses
Et du jasmin, trou-la-la!
Et beaucoup d'autres choses...
[В Провансе, тру-ля-ля!
Собирают розы и жасмин, тру-ля-ля!
И многое другое... (франц.)]
И Тебеньков, и Плешивцев - оба разделяют человечество на пасущих и пасомых. Но Тебеньков видит в этом разделении простое требование устава благоустройства и благочиния, а Плешивцев и тут ухитряется примостить "любви действо". Тебеньков говорит: "Все не могут повелевать, надобно, чтобы кто-нибудь и повиновался". Плешивцев говорит: "Нет, это не так, это слишком сухо, черство, голо; это чересчур пахнет счетом, арифметикой". И предлагает в основание разделения людей на повелевающих и повинующихся положить принцип "любви". Повелевающие повелевают "любви ради", а покоряющиеся покоряются тоже "любви ради". И это первых ободряет, а последних утешает.
— Да на кой черт тебе эти ободрения и утешения! - спорит Тебеньков, - ведь суть-то в том, чтоб покоряющиеся покорялись - и ничего больше!
— Ты паскудник! ты этого не понимаешь! - отвечает Плешивцев, - ты всюду со своей арифметикой лезешь, из всего сухую формулу хочешь сделать, а для меня совсем другое важно. Для тебя животворящий принцип - палка! а для меня этого мало. И палка, сударь, нема, коли в ней любви действо не проявляется!
Наконец, и Тебеньков, и Плешивцев - оба уважают народность, но Тебеньков смотрит на этот предмет с точки зрения армий и флотов, а Плешивцев - с точки зрения подоплеки. Оба говорят: "Есть ли на свете другой такой народ, как русский!" Но Тебеньков относит свои похвалы преимущественно к дисциплине, а Плешивцев - к смирению.
Таким образом, бойко и живо идут наши вечерние собеседования. Подчас, благодаря пламенности Плешивцева и язвительным замашкам Тебенькова, они угрожают перейти в серьезные стычки, но нас спасает уверенность, что наутро нам всем троим придется встретиться в департаменте и всем троим приняться за общее дело подкузмления. И таким образом, департаментская бездна пожирает все разномыслия и на все наши распри проливает умиротворяющий бальзам.
Если бы читатель спросил меня, чью сторону я держу во время этих полемических собеседований, я очень затруднился бы ответом на этот вопрос. Для меня вполне ясно только одно: что оба друга мои вполне благонамеренные люди. Оба признают необходимость "почвы", оба консерваторы, оба сторонники аристократического принципа, оба религиозны, оба разделяют человечество на пасущих и пасомых, оба уважают народность. Этого для меня вполне достаточно, чтоб находить их общество вполне приличным, а затем, каким процессом достались им эти убеждения и в какие закоулки каждый из них считает нужным зайти, чтоб подкрепить свой нравственный строй, - к этому я совершенно равнодушен.
Я думаю даже, что в их разномыслии скорее играет роль различие темпераментов, нежели различие убеждений. Плешивцев пылок и нетерпелив, Тебеньков рассудителен и сдержан. Плешивцев охотно лезет на стену, Тебеньков предпочитает пролезть в подворотню. Плешивцев проникает в человеческую душу с помощью взлома, Тебеньков делает то же самое с помощью подобранного ключа. Вот и все.