— Чей это домик? - спрашиваю я, указывая на стоящий в стороне новенький, с иголочки, домик, кругом которого уже затеян молодой сад.
— Это Крестьян Иваныча! - отвечает ямщик, - он тут рощу у помещика купил. Вон он, лес-то! Ишь сколько повалил! Словно город, костров-то наставил!
Я смотрю по указываемому направлению и вижу, что вдали действительно раскинулось словно большое село. Это сложенные стопы бревен, тесу, досок, сажени всякого рода дров: швырковых, угольных, хворосту и т.д.
— Кто же этот Крестьян Иваныч?
— Немец. Он уж лет пять здесь орудует. Тощой пришел, а теперь, смотри, какую усадьбу взбодрил!
— Хороший человек?
— Душа-человек. Как есть русский. И не скажешь, что немец. И вино пьет, и сморкается по-нашему; в церковь только не ходит. А на работе - дошлый-предошлый! все сам! И хозяйка у него - все сама!
— А дорого за рощу дал?
— Пустое дело. Почесть что задаром купил. Иван Матвеич, помещик тут был, господин Сибиряков прозывался. Крестьян-то он в казну отдал. Остался у него лесок - сам-то он в него не заглядывал, а лесок ничего, хоть на какую угодно стройку гож! - да болотце десятин с сорок. Ну, он и говорит, Матвей-то Иваныч: "Где мне, говорит, с этим дерьмом возжаться!" Взял да и продал Крестьян Иванычу за бесценок. Владай!
— Отчего же свои крестьяне не купили, коли дешево?
— А крестьяне покудова проклажались, покудова что... Да и засилья настоящего у мужиков нет: всё в рассрочку да в годы - жди тут! А Крестьян Иваныч - настоящий человек! вероятный! Он тебе вынул бумажник, отсчитал денежки - поезжай на все четыре стороны! Хошь - в Москве, хошь - в Питере, хошь - на теплых водах живи! Болотце-то вот, которое просто в придачу, задаром пошло, Крестьян Иваныч нынче высушил да засеял - такая ли трава расчудесная пошла, что теперича этому болотцу и цены по нашему месту нет!
— Однако этот Крестьян Иваныч, если в засилье взойдет, он у вас скоро с лесами-то порешит!
— Это ты насчет того, что ли, что лесов-то не будет? Нет, за им без опаски насчет этого жить можно. Потому, он умный. Наш русский - купец или помещик - это так. Этому дай в руки топор, он все безо времени сделает. Или с весны рощу валить станет, или скотину по вырубке пустит, или под покос отдавать зачнет, - ну, и останутся на том месте одни пеньки. А Крестьян Иваныч - тот с умом. У него, смотри, какой лес на этом самом месте лет через сорок вырастет!
Едем еще верст пять-шесть; проезжаем мимо усадьбы. Большой каменный двухэтажный дом, с башнями по бокам и вышкой посередине; штукатурка местами обвалилась; направо и налево каменные флигеля, службы, скотные и конные дворы, оранжереи, теплицы; во все стороны тянутся проспекты, засаженные столетними березами и липами; сзади - темный, густой сад; сквозь листву дерев и кустов местами мелькает стальной блеск прудов. И дом, и сад, и проспекты, и пруды - все запущено, все заглохло; на всем печать забвения и сиротливости.
— Чья усадьба?
— Величкина Павла Павлыча была, а нынче Федор Карлыч купил.
— Какой Федор Карлыч?
— Немец. Сибирян (Зильберман) прозывается. Хороший барин. Умный.
— Отчего же у него так запущено? - удивляетесь вы, уже безотчетно подчиняясь какому-то странному внушению, вследствие которого выражения "немец" и "запущенность" вам самим начинают казаться несовместимыми, тогда как та же запущенность показалась бы совершенно естественною, если бы рядом с нею стояло имя Павла Павловича господина Величкина.
— Только по весне купил. Он верхний-то этаж снести хочет. Ранжереи тоже нарушил. Некому, говорит, здесь этого добра есть. А в ранжереях-то кирпича одного тысяч на пять будет.
— А много денег отдал?
— Сибирян-то? Задаром взял. Десятин с тысячу места здесь будет, только все лоскутками: в одном месте клочок, в другом клочок. Ну, Павел Павлыч и видит, что возжаться тут не из чего. Взял да на круг по двадцать рублей десятину и продал. Ан одна усадьба кирпичом того стоит. Леску тоже немало, покосы!
— Да что же, наконец, за крайность была отдавать за бесценок?
— А та и крайность, что ничего не поделаешь. Павел-то Павлыч, покудова у него крепостные были, тоже с умом был, а как отошли, значит, крестьяне в казну - он и узнал себя. Остались у него от надела клочочки - сам оставил: всё получше, с леском, местечки себе выбирал - ну, и не соберет их. Помаялся, помаялся - и бросил. А Сибирян эти клочочки все к месту пристроит.