Внешним поводом для этой сенсации послужило то, что дворянин "занимается несвойственными дворянскому званию поступками"; действительною же, внутреннею причиной служило просто желание к чему-нибудь придраться, на ком-нибудь сорвать накипевшее зло. Вся окрестность загудела; дворяне негодовали, мужики-торгаши посмеивались, даже крестьянская масса - и та с каким-то пренебрежительным любопытством присматривалась.
Генерал взглянул на Анпетова сначала с недоумением; но потом, припомнив те тысячи досад, которые он в свое время испытал от одних известий о новаторской рьяности молодого человека, нашел, что теперь настала настоящая минута отмстить. Как-то вдруг вырвалось из уст его восклицание: "Ну, вот! ну, да! ну, "он"!" Он, то есть нигилист, то есть то загадочное существо, которое, подобно древнему козлу очищения, обязывалось понести на себе наказание за реформаторскую прыткость века. Сейчас же генерал охарактеризовал Анпетова именем "негодяй", и с тех пор это прозвище вошло в воплинской усадьбе в употребление вместо собственного имени.
Трудно представить себе, что может произойти и на что может сделаться способен человек, коль скоро обиженное и возбужденное воображение его усвоит себе какое-нибудь убеждение, найдет подходящий образ. Генерал глубоко уверовал, что Анпетов негодяй, и сквозь призму этого убеждения начал строить его жизнь. Само собой разумеется, что это был вымышленный и совершенно фантастический роман, но роман, у которого было свое незыблемое основание и который можно было пополнять и варьировать до бесконечности.
Во всяком случае, все это наполняло бездну праздного времени и, в то же время, окончательно уничтожало в генерале чувство действительности. Стрелов понял это отлично и с большим искусством поддерживал фантастическое настроение генеральского духа.
Каждое утро генерал, сидя за чаем и попыхивая трубку, машинально выслушивал рапорт Стрелова о вчерашних операциях и тотчас же свертывал на любимый предмет.
— Ну, а как... негодяй?
В ответ Антон, не то скорбно, не то как бы едва воздерживаясь от смеха, махал рукой.
— Новенькое что-нибудь начудил?
— Дележка у них, этта, была! - говорит Стрелов, словно умирая от смеха.
— И что ж?
— Вычисление делал. Это, говорит, мне процент на капитал, это - моя часть, значит, как хозяина, а остальное поровну разделил. Рабочие даже сейчас рассказывают - смеются.
— Однако... это важно! это даже очень важно!
— Помилуйте, ваше превосходительство! нестоящий это совсем человек, чтобы вам, можно сказать, так об нем беспокоиться!
— Нет, мой друг, не говори этого! не в таком я звании, чтоб это дело втуне оставить! Не Анпетов важен, а тот яд, который он разливает! вот что я прошу тебя понять!
— Яд - это так точно-с! Отравы этой они и посейчас промежду черняди довольное число распространили. Довольно, кажется, с ихней стороны было уж низко из одной чашки с мужиками хлебать - так нет, и этого мало показалось!
— А что еще?
— Помилуйте! позвольте вам доложить! Теперича сами с сохой в поле выходят, заодно с мужиками все работы исполняют!
— Негодяй!
— Истинное, ваше превосходительство, вы это слово сказали. Именно не иначе об них теперича заключить можно!
— Да ты видел?
— Самолично-с. Вечор иду я из Петухов, и он тоже за сохой домой возвращается. Только я, признаться, им камешок тут забросил: "Что, говорю, Петр Иваныч, видно, нынче и баре за соху принялись?" Ну, он ничего - смолчал.
— Негодяй! - почти задавленным голосом произносил генерал.
— А все-таки, позвольте вам доложить: напрасно себя из-за них беспокоить изволите!
— Нет, мой друг, это слишком важно! это так важно! так важно! Знаешь ли ты, чем такие поступки пахнут?
— Оно, конечно, ваше превосходительство, большая смута через это самое промежду черняди идет!
— Ну, вот видишь ли!.. Значит, и простой народ... крестьяне... как они на эти поступки смотрят?
— Которые хорошие мужички - ни один не одобряет. Взять хоть бы Лександра-телятник или Пётра-бумажник - ни один, то есть, и ни-ни! Ну, а промежду черняди - тоже не без сумления!