Случалось, Лена поджидала Сашу в сквере, у кинотеатра, и, освободившись от работы, он шел с ней в соседнее с Обществом здание Краевого музея. Тут Лена быстро зябла, и Саша накидывал ей на плечи свой пиджак. Они подолгу простаивали перед черно-красным, сотканным из крапивной ткани халатом сахалинских айнов, перед моделями старинных бригов или захваченными на Камчатке шпагами английских морских офицеров, с золочеными эфесами и кружевным чеканным узором по темной стали, перед искусно выполненным макетом фрегата «Паллады» или бронзовой доской с именами сподвижников Невельского. В городе все дышало морем, а Саша любил море, много читал о нем и охотно распахивал перед Леной двери в новый для нее, увлекательный мир.
Чем ближе становились они друг другу, тем тягостней думалось Саше о том, что мать ничего не знает о Лене. Дело еще можно поправить, прийти домой об руку с Леной, познакомить их и терпеливо ждать той минуты, когда мать примирится со встающим перед ней одиночеством. Когда-нибудь-это хорошо понимала и мать - ее Саша станет мужем и отцом.
Когда-нибудь!.. Но только не теперь, когда рана еще так свежа и мать, сама худая, как девочка, всякий день спешит со службы домой и взбегает по семи ступеням крыльца с единственным желанием поскорее обнять сына, который и чертами лица и взглядом напоминает ей самого любимого, словно растаявшего где-то за туманом Японского моря, человека. Только не теперь.
Саша хорошо понимал эту нервную взвинченность, напряженность, ранимость всего существа матери и хотел защитить ее от нового удара. Быть может, это было и неумно, и нерасчетливо, но иначе поступить он не мог. Поначалу, когда дружба с Леной только завязывалась, не стоило тревожить мать. А если не выйдет дружбы? Случается ведь и так.
С течением времени становилось все труднее, тревоги матери он отметал притворной шуткой, стараясь избегать внимательного взгляда настороженных глаз, на прямые вопросы отвечал спасительной, на его взгляд, ложью. Клубок стянулся так туго, что порой просыпаясь среди ночи, Саша ощущал давящую тяжесть в груди.
- Спи, Сашок…- раздавался ровный, так хорошо знакомый с детства шепот матери.- Что это ты просыпаться стал? Спи…
Он притихал, дыша притворно ровно, пока действительно не засыпал…
На Приморье порой обрушиваются неистовые ливни. Поля и луговины вдоль железной дороги чуть не до самого Хабаровска скрываются под водой. Хаты и амбары, высокие стога и придорожные рощи словно плывут по нескончаемому, покрытому рябью озеру. Особенно свиреп ливень во Владивостоке. Буро-желтые потоки устремляются вниз по наклонным улицам, по крутым сопкам, одетым в камень и асфальт, преграждая дорогу и машинам. Сопки силятся сбросить с себя каменное ярмо города, опрокинуть его в бухту. Кирпичи, вывороченные из мостовых булыжники, невесть откуда взявшиеся листы жести, железный лом, мусор - все это, замешенное на ожившем, пришедшем в движение песке, в хлопьях грязной пены несется вниз, ломая чугунные решетки скверов, молодые деревца и кусты. Если взбесившемуся потоку удается проникнуть под асфальт-а это случается нередко,- тротуары начинают пузыриться, трескаться под натиском воды, и вот уже рваные асфальтовые пластины мчатся вниз вместе с грязным потоком. Берегись!
Как-то в начале осени ливень атаковал город с полудня, но разыгрался в полную силу только к шести часам. Никто не решался выйти на улицу. Сотрудники Географического общества собрались в библиотеке. Но Саше не сиделось: неподалеку, в четырехэтажном сером доме главка, была Лена.
Он тихо выскользнул из библиотеки, вышел на крыльцо, в три прыжка, зачерпывая голенищами воду, достиг ограды сквера и, держась за железные прутья, стал медленно подниматься вверх по улице Ленина.
Через несколько минут позвонила с работы мать. Стали звать Сашу, но не нашли. «Только что был и куда-то пропал. Видимо, ушел»,- сказали матери. Засветло добралась она домой и стала дожидаться сына. Пробило три часа ночи, она еще не спала. «А вдруг беда, несчастье какое-нибудь?» Она отбрасывала эту мысль: «Не маленький ведь» - и вся холодела, когда предчувствие возвращалось…
Саша нашел подруг в вестибюле главка, у широкой застекленной двери. Оказывается, Лена хотела бежать к нему, Катя задержала ее у самого выхода: «Ты посмотри какой ливень, Ленка!» Лена уступила. Когда пришел Саша, Катя вынула из авоськи прозрачный непромокаемый балахон и сунула его Лене. «Сумасшедшие!» - сказала она, как будто уже было решено, что Саша и Лена уйдут, и поднялась по лестнице, ни разу не обернувшись.
В доме было непривычно тихо для вечернего часа. Где-то поврежден кабель, и окна двухэтажного здания сиротливо темнели лишь в немногих тускло желтели огни свечей, плошек или керосиновых ламп. Мало кто попал сегодня домой: автобусы не ходили, только трамвай на участке от вокзала до Дальзавода бросал в гул ливня тревожные звонки,
Лена переоделась на кухне и долго сушила над примусом Сашин костюм. Потом загорелся свет, и в соседней комнате заплакал ребенок. Лена протянула Саше еще влажные, пахнущие керосином брюки и сорочку и побежала к чужому малышу. Одевшись, Саша пошел следом за Леной.
Она стояла босая над детской кроватью, поглаживая рукой пуховое голубое одеяльце. Длинные до плеч волосы Лены упали по обе стороны вниз, открыв тонкую худую шею. Доверчиво слушая ее шепот, малыш засыпал. На другой кровати крепко спала его десятилетняя сестра. Отец их был в рейсе, а мать работала далеко, на Второй речке…
Саша с порога смотрел на Лену. Улыбка сбежала с его чуть припухлых губ. Чувство какой-то навсегда данной близости с этой хрупкой девушкой охватило его всего, родило протяжный и глубокий вздох. Лена выпрямилась, повернула к нему розовое, разгоряченное лицо, и Саша увидел, как стремительно бежит с него румянец и бледность покрывает щеки, лоб, окружает нежные, налитые дрожащей влагой глаза. Губы девушки побелели и кривились в виноватой, застенчивой улыбке.
Лена медленно пошла к двери, прильнула к Саше и, выключив свет, позвала Сашу за собой беспокойным и сильным движением всего тела.
Лена много плакала в эту ночь. Это были слезы, которые не мешают жить и не ложатся бременем на душу. Плакала от счастья, впервые пронизавшего ее худенькое, ждавшее пробуждения тело. Плакала о горькой судьбе Сашиной матери, о том, как трудно будет ей открыть для себя это замкнувшееся, покрытое тяжелыми рубцами сердце.
В эту ночь Саша принял решение: он постарается попасть на китобойную флотилию «Алеут». Он станет на ноги, будет помогать и матери и Лене («Нет, нет, ты не спорь со мной, Лена…»), а через два года, получив необходимый «плавценз», поступит на морской учебно-курсовой комбинат с сохранением содержания.
- Ты будешь капитаном, только нужно учиться,- говорила Лена, прижимаясь пылающей щекой к груди Саши.- Может, и я к тебе приеду радисткой.
В разгар Сашиных сборов к нему на дом нагрянула Катя.
Похаживала по-хозяйски из комнаты в комнату, разглядывала фотографии и выговаривала Саше за то, что он не знакомит Лену с матерью.
- Ты учти - я с работы отпросилась. Была бы твоя мать дома, все выложила бы…
- Будет тебе! - сердито прикрикнул Саша.
- Вот тебе и будет! У Лены золотое сердце, она еще тебя жалеет…
- Катя,- попросил Саша,- (выслушай меня, Катя!
И он рассказал ей о своем детстве, о смерти отца, о матери.
- Ты пойми, я Лену больше жизни люблю…- шепнул он вдруг совсем тихо.- Работать буду, заработаю деньги, Лене посылать буду… У меня твердо решено: приеду в отпуск - и поженимся…
- Ох, путаники вы! - вздохнула Катя.- Я тебе верю… Ладно.
На «Алеут» Саша не попал. Пришлось поработать на острове Симушир, на катерах комбината «Скалистый», а с осени прошлого года перейти на Парамушир в китокомбинат «Подгорный».
Здесь Саша встретил Катю. Она служила радисткой на комбинате, принимала метеосводки, приказы начальства, посылала в эфир радиограммы комбинатских рабочих и служащих. ,