С утра в день матча к ним привели парикмахера, лысого мужчину с небольшим чемоданчиком в руках. Он вошел озираясь, деловито осмотрелся, подвинул стул к окну, разложил на кровати инструменты и надел белый накрахмаленный халат. Фокин присвистнул от удивления.
– Какие нежности! Глазам больно. – Он сгреб подол халата, задрал его и понюхал, будто какую диковину. – Ар-ромат!
– Хлопцы, – дрожащим от волнения голосом сказал парикмахер. – Я для вас специально и надел халат. Не для немца же, пропади он пропадом! Я, хлопцы, знаю вас, я – первый болельщик на Слободке.
– Schneller! – поторопил его солдат, устроившийся на табурете у двери.
Седой первым сел «в кресло». Кажется, он был единственный, кого раздражала густая щетина на щеках и подбородке: кто побывал в лагере, уже не тяготился такими мелочами.
Побрив его, парикмахер вынул из чемоданчика круглое зеркальце, но Седой только рукой махнул.
– Красивый! – сказал Фокин. – Седой и красивый, седой пацан. Когда место неведомого парикмахеру Седого занял кумир Соколовский, мастер вздохнул, склонил голову в молитвенном молчании, показал ему другую, припасенную, бритву и шепнул:
– Бачишь бритву, Соколовский? – Новая бритва, с ручкой из слоновой кости. – Веришь, я этой бритвой ни одного фрица не брил. Такой красивой бритвой им только горло рйзать. Я по хорошей жизни, до войны, все ждал: занесет нелегкая вас на Слободку, тебя, чи Колю Дугина, к нам в салон, в дорогие клиенты… А не довелось, нет, я с вами вот как встретился, в беде.
Миша Скачко не захотел бриться. Он лежал на спине уставившись в потолок и даже не ответил парикмахеру. «Ничего! И так скушают…» – буркнул Скачко, чтобы от него отвязались.
Подошел солдат, принялся тормошить его.
– Не трогай, – вмешался Дугин. – Ему доктор, доктор, это… – Он провел пальцами по подбородку. – Ферботен!… Ферботен!
– Тут я вам газетенку оставлю, хлопцы, – шепнул парикмахер на прощание, складывая инструмент. – Одна брехня, брехня и приказы комендатуры: из нее цигарки и те смердючие выходят, она только для сортира годная. А в этой – фото немецкой команды, глядите, вам их обыгрывать, никому другому – вам.
Когда дверь за мастером затворилась, Соколовский развернул газетный лист. На третьей полосе фотография – футбольная команда военно-воздушных сил вермахта – «Легион Кондор».
Лицо одного из футболистов – на фотографии в первом ряду четвертый слева – показалось Соколовскому знакомым. Он прочел имена: Геснер, Блунк, Реннерт, Винкс, Гаммершляг, Герхард Ильтис… Вот в чем дело! Герхард Ильтис! Да, это он, неудержимый правый край, прозванный спортивными обозревателями «торпедой». Ильтис – австриец, балагур из Вены, подтрунивавший над пруссаками даже после того, как Австрия была захвачена Гитлером.
Четыре года назад Ильтис играл в Брюсселе в составе австрийской команды на первенство спортивных рабочих клубов Европы. Николай Дугин во всех матчах защищал ворота советской команды, Соколовский в двух играх из шести выступал в нападении. Он тогда, сколько можно было накоротке, в напряженной, но и праздничной атмосфере соревнования, подружился с Ильтисом и впоследствии, особенно в лагере, вспоминал его, размышляя о фашизме и трагических судьбах Европы. И вот Герхард Ильтис с умным, ироническим лицом интеллигента, смуглым, как у баска или аргентинца, снова перед ним, стоит плечо к плечу с каким-то флегматичным с виду детиной по фамилии Нибаум.
Поначалу казалось, что город бойкотирует матч, – только такие одержимые болельщики, как парикмахер со Слободки, могут в эту пору думать о футболе.
Город отвернется от них.
С четырех часов дня под ликующую медь военных оркестров и солдатские песни к стадиону потянулись колонны солдат. Непривычно звучали оркестры в безлюдье улиц – военной музыке нужна толпа, без толпы она зловеща и мертва.
Павлик был счастлив той полной мерой счастья, которая с" годами становится все менее доступной человеку. Нетерпеливая молодость заставила его подняться на ноги в кузове машины и стоять, упершись руками в верх кабины. Свершилось то, о чем он когда-то мечтал. Он проезжает по родным улицам с лучшими футболистами города как равный и как равный займет свое место на футбольном поле, которое манило его с детства, как иных манит море. Даже то, что их везут на чужой машине, что играть предстоит с немцами, не убивало его радости – в глубине души он чувствовал себя солдатом, которому дано помериться силами с врагом. Мысль о том, что они могут проиграть, не приходила в голову: с ним Соколовский, Скачко, Дугин, с такими футболистами не проигрывают.