…Переполненный зал. Гул голосов — точно прибой. Рогачев торопливо подстраивал гитару… Надо же было третьей струне зафальшивить перед самым выходом на сцену… Рядом стоит щеголеватый улыбчивый младший сержант — ведущий концерта. Поглядывает свысока. Торопит, как большой начальник: «Давай быстро, а то пропустим тебя!»
Нет, Рогачев не хотел, чтобы его пропустили. Хорошую песню попробуй сочини!
Володя вышел на сцену. Яркий свет «юпитеров» слепил, мешал видеть, что там в глубине зала. Да и не до этого было. Успел только заметить в первом ряду генерала — командира части. Запел:
Песня прозвучала что надо! Рогачев помнит, как взо- \ рвался аплодисментами зал, помнит трубные выкрики «бис!» и то, как генерал, благожелательно улыбаясь, что-то сказал сидящей рядом жене, а затем дал знак начальнику клуба. И песню повторили.
Есть что вспомнить Рогачеву!
Как раз тогда его назначили командиром отделения, и он с недели на неделю с тайной надеждой ждал приказ о присвоении сержантского звания. Ах как нужно ему было сержантское звание! Одно оно провело бы. незримую командирскую грань между ним и ребятами. Стал бы настоящим командиром, сумел бы, как говорил лейтенант Макаров, привести всех к общему знаменателю…
Но шли дни и недели, он оставался все тем же ефрейтором Рогачевым, каким знали его ребята год назад. И странное дело — не было внутреннего убеждения, не было сил привести к общему знаменателю главных виновников его командирского крушения, Цибульского и Бакланова.
Умели они влезть в душу, приятно пощекотать самолюбие молодого отделенного обращениями: «Слушай, командир…», «Разреши, командир…».
Только сейчас по-настоящему осознал их тактику, понял, где спасовал, где надломился…
Когда на точке находился лейтенант Макаров, любивший прикрикнуть и пошуметь «под Воронина», Бакланов и Цибульский были как все: «Так точно», «никак нет», «разрешите, товарищ лейтенант…» И даже: «Товарищ ефрейтор…» Это к нему, к Рогачеву… А стоило лейтенанту уйти домой, в совхоз Прибрежный, на посту начиналась другая жизнь, тут уж царствовали «старики». Как преображались они, как выпячивали груди! И представьте себе, умели командовать! Обращались к Далакишвили и Славикову: «А ну ты, салага!», «Принеси, салага…», «Сделай, салага…».
Откуда усвоили они понятие, что старослужащему, солдату третьего года службы, даны особые привилегии? «Вот послужишь с наше, станешь „стариком“…» Точно стать «стариком» — некий далекий рубеж, отличие, приходящее с годами. Они старались приучить к этому молодых солдат, как сами в свое время были приучены кем-то…
Сначала удавалось. И Рогачев не видел в том угрозы своему командирскому авторитету. «Старики» ничем не уязвляли лично его. Отдает он Цибульскому приказание навести порядок в домике — слышит в ответ: «Добро, командир». Скажет Бакланову: «Что-то грязно у тебя в дизельной» — и снова слышит: «Будет порядок, командир».
Смотришь, а порядок в домике наводит Славиков, гнет свою незагорелую спину, ползает на коленях с мокрой тряпкой в руках. В дизельной же трудится Далакишвили… Через час-полтора все блестит и горит, а Бакланов с Цибульским азартно режутся в шашки. Так жили…
С Кириленко «стариковство» не прошло. Как-то Рогачев застал его и потных взъерошенных «стариков» возле умывальника…
Разберись тогда Рогачев во всем или скажи ему тот же Кириленко хоть слово по сути дела… Но Кириленко прогудел: «Ничего не происходит, товарищ ефрейтор. Трошки спорим».
Не побороли его «старики». Видно, не последнюю роль сыграло то, что Иван от природы был широк в плечах да и силенку имел немалую.
Славиков тоже сравнительно быстро вышел из-под влияния Цибульского и Бакланова. Как только огляделся немного, понял, что к чему в службе, так и отошел от «стариков», перестал выполнять их приказания. Может, эрудиция Николая Славикова, его техническая грамотность тому способствовали… Ведь никто на точке, даже лейтенант Макаров, не мог так доходчиво и понятно объяснить устройство и принцип действия компаундного двигателя, таинство магнитных полей… Одно слово — высшее образование! Когда собирался в комнате расчет п приносилась большая школьная доска, со Славиковым происходила метаморфоза. Он преображался на глазах. Как увлеченно, интересно объяснял, рассказывал!.. Даже лейтенант Макаров, подперев ладонью щеку, сидел внимательный и чуточку удивленный, точно ученик. Во время таких занятий Славиков мог строго и в то же время естественно одернуть нарушителя: «Бакланов! Вы что рисуете?» Филипп с боязливой покорностью закрывал тетрадь, спешил заверить, что это он так, просто карандаш пробовал… Цибульский же, когда ему делали замечание, краснел как рак — то ли от злости, то ли от тоски — и тяжко, на всю комнату, вздыхал.