— Где ты была? — с нажимом спросила седьмая дочь.
— Ивлит перевернула рыбацкую лодку и полакомилась сладким человечкой. Пусть Ондея не злится, это была та часть суши, где не чтят морскую царицу, не носят даров морю.
— Это опасно, Ивлит, очень опасно, я же запретила тебе приближаться к людям, люди злы и очень коварны, — седьмая дочь подплыла к тигровой акуле ближе, погладила по спине. — Я не могу лишиться и тебя. Не покидай меня, Ивлит, пожалуйста. Кроме тебя у меня никого нет.
— Ивлит не покинет Ондею, Ивлит останется, — заверила рыба.
Царица с нежностью посмотрела на тигровую акулу.
— Прокати меня как тогда, чтобы ветер трепал мои волосы.
Седьмая дочь не стала использовать силу трезубца, а, как и в прошлый раз, обвязала водоросль вокруг тела акулы наподобие уздечки и уселась ей на спину. Ивлит поднялась на поверхность и начала медленно разгоняться. В ушах засвистел ветер, от быстрой скорости замирало сердце, но ни на секунду Ондея не ощутила той беззаботности, что охватила её когда-то, когда у неё не было трезубца, но в сердце жила надежда. Теперь всё стало по-другому и только Ивлит была прежней, если не считать её облика и гастрономических пристрастий. Тигровая акула пронеслась совсем близко к людному берегу и местные потом передавали из уст в уста невиданное диво – как зеленоволосая русалка с трезубцем в руке верхом на акуле объезжает свои морские владения.
— Что говорят эмиры? Не готовят ли переворот? — спросила Ондея тритона с узенькой тонкой бородкой, зависшего перед ней в окружении макрелей и трёх жёлтых зебросом.
— Мои рыбки ничего такого не обнаружили за эмирами, — ответил тритон.
— Нам нужно больше слуг-призраков, — вздохнула седьмая дочь.
— Да, моя царица. Но есть кое-что о чём вам следует знать. — Ондея слегка кивнула, и тритон продолжил: — В деревянной лодке вблизи берега трое моряков и охотник колесят водные просторы, а этот самый охотник дерзит выкрикивать своим грязным ртом твоё имя, несравненная.
— Вот как? — заломила бровь Ондея и очертив трезубцем окружность, сотворила перед собой окно в водной глади, показывающей то, о чём говорил тритон.
На деревянной лодке сидели четверо. Крестеля царица узнала не сразу. Парень возмужал и отпустил волосы.
«Ондея! Ондея! Ондея! Я знаю, ты слышишь меня!» — выкрикивал он снова и снова.
— У нахала не заткнуты уши, можно велеть ему утопиться, — предложил тритгон.
— Нет, — отрицательно махнула головой седьмая дочь.
Тритон пригладил бородку и поспешил со следующим вариантом:
— Мы можем перевернуть их лодку и…
— Нет, я запрещаю вредить этому человеку, — отрезала Ондея.
— Но царица, это же охотник… — сделал очередную попытку тритон, но оборвал сам себя, встретившись с недовольным взглядом морской владычицы. — Как прикажете, царица.
Крестель был частью её прошлого, которое она не была готова отпустить. Он ищет её. Чтобы отомстить? Или ради чего-то другого? На зеленоволосую русалку напала хандра. Она выплыла за ворота и устроилась у подножия статуи Ундины. И здесь за размышлениями седьмая дочь провела несколько часов.
— Какого цвета были твои волосы? — спросила она у безмолвного изваяния. — Ты никогда этого не скажешь, верно? Как и не поведаешь откуда получила трезубец. В нём правда скрижаль морского народа? А кто зачаровал его? А чувствовала ли ты себя одинокой, пребывая на вершине власти? Ты этого не скажешь. Как жаль, что ты не можешь ответить на мои вопросы.
— Царица, уже поздно, вам не помешает восстановить силы, — подплыл к ней морской конёк.
Ондея не собиралась отходить ко сну, что-то неведанное волновало ей душу, будто затишье перед страшной бурей. Предчувствие терзало и будоражило её сердце.
— Позови Ивлит, я ещё побуду здесь немного, — велела седьмая дочь.
— Слушаюсь, царица.
— А твой дух и правда хранит морских обитателей? — продолжила свой монолог Ондея когда рыба уплыла. — Это по твоей воле я получила трезубец, что держишь ты в руке? Подвластна ли тебе судьба или мы предоставлены сами себе? Как бы я хотела, чтоб ты поговорила со мной, но ты этого не сделаешь, ты даже не слышишь меня.