– Дина, роза моя, выслушай меня, прошу! Я говорил чистую правду, клянусь всем святым…
Постепенно вокруг них начала собираться толпа зевак. Дина продолжала отбиваться от Рокко, Джилл яростно смотрела на Дика, но теперь и сам он выглядел изрядно обозленным.
– Боумену даже не понадобится наводить о нас справки! Скоро здесь соберется половина города!
В следующий миг Дик просто подхватил Джилл, перекинул ее через плечо и понес обратно. Джилл замолотила его кулаками по спине.
– Дик Аллен!!!
Дик шлепнул ее по мягкому месту, весьма удачно для этого расположенному.
– Тихо, женщина! А вы расходитесь, люди. Это новые девчонки Жозефины. Им не понравились их комнаты. Теперь мы возвращаем нахалок под крылышко хозяйки и постараемся утешить обеих.
Зеваки ответили дружным хохотом, в котором утонуло яростное шипение Джилл.
Рокко последовал примеру Дика, зато Дина визжала гораздо громче, но Рокко не шлепал ее, а нежно уговаривал:
– Дина, роза моя, не сердись и веди себя тихо!
Войдя в стрип-бар, Дик не останавливаясь прошествовал наверх, все еще не спуская с плеча Джилл. Девицы приветствовали их дружным смехом и воплями. Недовольна была только Жозефина. Она уперла руки в бока и возопила:
– Дик! Что ты, дьявол тебя забери, делаешь?!
– Жози, я собираюсь ненадолго занять твою комнату. Не волнуйся, мы там ничего не сломаем.
– Дик!
– Извини, Жози, но ничем помочь не могу. Я попозже спущусь и все объясню, а до тех пор, умоляю тебя, отвали, ласточка!
Обессилевшая от ярости Джилл успела заметить изумленные и веселые лица танцовщиц, Рокко, Дину, сердитую Жозефину, а затем Дик ногой распахнул дверь в богато и вычурно убранную комнату, вошел, тщательно запер дверь на ключ и наконец поставил Джилл на ноги.
Она немедленно набросилась на него с единственным желанием – убить, убить мерзавца! Дик хладнокровно перехватил ее занесенный кулак и сказал:
– Можешь визжать, драться и кусаться, но сначала ты меня выслушаешь.
Джилл в ярости отшатнулась от него, отвернулась… и замерла на месте.
Вполне естественно, что раньше Джилл Уилбери никогда не приходилось бывать в комнате настоящей шлюхи, да еще и содержательницы подпольного борделя, и теперь это зрелище потрясло ее. Стены были завешаны яркими гобеленами, на которых неизвестный мастер выткал ТАКИЕ сцены, какие не могли привидеться Джилл и в бреду. Девушка обводила комнату глазами, чувствуя, как краска заливает ей и шею, и плечи, и грудь.
Сзади несколько смущенно кашлянул Дик.
– Вкусы у Жози… Жозефины несколько необычны…
– О да!
Комната была красной. Красные занавеси алькова, красный ковер, красные покрывала на огромной кровати, красные бархатные кресла… Даже золото сверкало не так ярко, подчиняясь всепобеждающему алому цвету, чувственному и вызывающему.
На кровати, недавно кем-то смятой, запросто могли разместиться человек пять, не меньше. Воображение, подлое воображение немедленно подсказало Джилл картину: Дик, голый и возбужденный, сжимает в страстных объятиях пышнотелую красотку Жози, и оба стонут, лаская друг друга… так же, как ласкали друг друга Джилл и Дик в последние несколько ночей.
Рука Дика осторожно тронула ее за плечо, но девушка отпрянула. Голос мужчины был тих, но тверд.
– Все так, королева моя золотая, все так и еще намного хуже, чем ты можешь представить. Но ведь я никогда не говорил, что я хороший человек, и никогда не уверял тебя, что не спал с другими женщинами.
– Со многими женщинами…
– О да. Я вряд ли могу их сосчитать. И уж точно не смогу сделать вид, что их не было. Все они останутся со мной, в моей душе, как и прочие мои грехи и преступления. А знаешь, какое из преступлений худшее? То, что я позволил себе полюбить тебя. Этот грех никогда не простится мне ни Богом… ни тобой. Дай мне руку, королева Джилл. Я не могу рассечь свое сердце и вырвать из него любовь к тебе. Я не прошу прощения и не жду его. Нельзя было соблазнять тебя, чистая моя королева, но я худший человек на земле, и я поддался страсти.
Он мягко и нежно взял Джилл за руку, и девушка почувствовала, как тает ее сердце, как плачет и тоскует душа – от любви и печали, от понимания того, что их любви нет места в этом мире…
– Я люблю тебя, Джилл. Я стою перед тобой с открытым сердцем и не хочу больше защищаться. Я люблю тебя. Неужели… неужели ты больше никогда не скажешь мне ни слова?
– Ты меня ударил… по попе! Ты прилюдно назвал нас с Диной шлюхами! Ты орал на всю улицу, что мы из этого борделя!
– А что мне оставалось? Назвать громко твое истинное имя? Если Марк Боумен ищет нас, ему даже не пришлось бы в этом случае рассылать своих шпионов.