Нехама поблагодарила знахарку и совсем уже собралась уходить, но Танхум никак не мог отойти от стола, где лежала его «красненькая». Он не мог примириться с ее потерей: ведь он дал ее только на время наговора, для дела, так сказать, неужели же у знахарки хватит бесстыдства оставить ее у себя?
И, как будто читая тайные мысли Танхума, знахарка сказала:
– Эти деньги теперь святые. Они помогут мне заманить злого духа и не допустить его к вашему дому.
И, как бы для того, чтобы немного утешить Танхума, знахарка добавила к своим наговорам еще один, трижды плюнула через плечо, приказала плюнуть и обоим супругам и напоследок пожелала им иметь много-много счастья.
3Измученный тяжелыми переходами и кровопролитными схватками с кайзеровскими захватчиками, Давид Кабо после изгнания оккупантов получил приказ отправиться со своим продотрядом по деревням и хуторам – собрать продовольствие в помощь голодающим рабочим города.
Перед боевым походом на новый фронт в район Волноваха – Ясиноватая, примыкающий к Донбассу, Давид в своей пылкой речи сказал:
– Враги революции хотят костлявой рукой голода задушить миллионы рабочих, их жен и детей и остановить наше победоносное продвижение вперед. Вот почему борьба за хлеб – это борьба за социализм. Мы отправляемся на новый фронт – фронт борьбы с голодом и разрухой. Не сомневаюсь, что все честные хлеборобы поделятся последним куском со своими братьями рабочими. Они помогут нам взять у кулаков хлеб, который богатеи прячут в ямах, чтобы вызвать голод в стране. Если они нам этот хлеб добровольно не продадут, придется взять его силой.
Днем и ночью продармейцы отряда Кабо самоотверженно боролись за каждый фунт хлеба, отправляя обоз за обозом с продовольствием в пролетарский Донбасс.
Выполнив поставленную перед ним боевую задачу, Кабо получил приказ перебазироваться в район Гончарихи в помощь действовавшему там другому продотряду. В этом районе орудовали бандиты, убивали советских активистов, и пришлось усилить отряд чоновцев.
Добравшись к месту назначения, Давид явился к командиру.
Командир, высокий, с широким скуластым лицом, обрисовал ему обстановку в районе действия своего отряда.
– Я эти места знаю, как свои пять пальцев, – сказал Давид.
– Вы тут бывали? – поинтересовался командир,
– Я здесь вырос.
– Откуда вы?
– Из Садаева.
– Ну и отлично. В таком случае поедете на участок Петерковка – Янисель и попутно заедете в Садаево. У вас там родные?
– Сестра и много родственников… Я там свой человек. Они мне помогут собрать хлеб.
– Возьмите бойцов и отправляйтесь.
– Я обойдусь без бойцов. Пошлите их туда, где они нужнее, а я найду людей на месте в случае надобности.
– Ну, смотрите… Я позвоню в ревком, чтобы вам дали подводу.
Командир вышел и, вернувшись, вручил Давиду мандат.
– Сейчас приедут за вами. Поезжайте и действуйте, вам, как говорится, и карты в руки, – сказал командир на прощанье.
Солнце уже садилось, но Давид решил не мешкать и сразу пуститься в дорогу. Взволнованный предстоящей встречей с родными, он то и дело выходил на крыльцо: вот-вот должна появиться подвода по наряду ревкома.
Наконец к штабу подкатила телега. Возница, немолодой уже человек с худым, сильно заросшим лицом и с глубоко запавшими небольшими глазками, спросил, увидев на крыльце Давида:
– Я должен отвезти кого-то в Петерковку. Не вас ли случайно?
– Меня, меня, я уже давно вас поджидаю.
Давид ушел за вещами, а возница поправил упряжь, разложил на телеге солому, устраивая сиденье поудобней.
Давид вышел, с минуту критически оглядывал лошадей и спросил с незлобивой иронией:
– Не разнесут ли твои орлы телегу, а заодно и нас с тобой?
Но хозяин упряжки заступился за своих лошадей, ответил с достоинством:
– Хоть кони мои и давно не видели овса, а все же показывать им кнут не приходится.
Через минуту телега уже катила, подскакивая на ухабах, по улицам Гончарихи.
Отъехав версту-другую, хозяин начал понемногу сдерживать своих не в меру ретивых лошадей.
Беседуя с Давидом, возница не заметил неизвестно откуда взявшуюся позади них бричку. Впряженные в нее сытые лошади быстро неслись вперед, настигая телегу.
И тут с брички раздался крик:
– Отец! Откуда едешь, отец?