Сев на постели, Соня осторожно повертела туда-сюда головой, будто проверяя, не атрофировалась ли она от долгого похмельного «вылеживания». Голова была на месте, и даже болеть стала, как девушке показалось, меньше. Сейчас только встать осталось. Ну да это ничего, это уже полегче пойдет…
Наспех сваренная чашка кофе показалась ей настоящим нектаром. Бальзамом. Целительной амброзией. Она вообще очень любила кофе — и запах его любила, и вкус. Правда, Томочка на кофе всегда экономить старалась, покупала самый дешевый, который и кофе-то называться не имел никакого морального права. Настоящий кофе, молотый и сваренный по всем правилам, Соня пила всегда только здесь, у Анны Илларионовны. Та тоже была кофеманка заядлая, и, несмотря на критически-возрастные перепады давления, не могла отказать себе в маленьком утреннем удовольствии. И Соню к этому удовольствию пристрастила — она к ней последние три года почти каждый день сюда вместо Томочки приезжала… Томочка, если честно, давно на эту свою должностную обязанность в лице Анны Илларионовны рукой махнула, хоть и обещала ей старушка, что квартиру в наследство оставит. Сердилась Томочка на нее. Вроде того — раз обещала, так оформляй завещание да и помирай быстрее, чего с этим делом тянуть-то! Лишь после того, как Анне Илларионовне в одночасье совсем худо стало, Томочка подсуетилась и нотариуса к ней привела. А ей, Соне, бедную Анну Илларионовну жалко было по-настоящему, хоть и не особо старушка была с ней приветливой. Не умела она быть приветливой, всю жизнь одна прожила. Привыкла, наверное. Они даже кофе всегда пили молча. Как говорила Томочка — собрались две нелюдимки…
Посидев над пустой чашкой и мысленно возблагодарив Анну Илларионовну за оставленный в придачу к квартирному наследству довольно приличный мешочек с хорошими кофейными зернами, она натянула джинсы, старую футболку и, состроив перед зеркалом просительно-вежливое выражение лица, вышла на лестничную площадку. Хотя можно было и не репетировать заранее, кстати, это выражение лица — соседка, Вера Константиновна, к которой Соня собиралась напроситься со звонком, была женщиной милейшей и добрейшей. Она с ней давно познакомилась — еще с тех времен, когда только начинала ходить к Анне Илларионовне вместо Томочки. И хоронить потом Анну Илларионовну Вера Константиновна очень активно помогала…
— Сонечка! Здравствуйте! Как хорошо, что вы зашли! Проходите! А вы уже переехали, да? — искренне обрадовалась ей пожилая женщина.
— Ага. Переехала. Томочка сказала — чего тянуть-то. Раз завещание в нотариальной конторе лежит, то и полгода ждать нечего, — будто оправдываясь, виновато проговорила Соня.
— Ну и правильно! И в самом деле — не надо ничего ждать! Чего пустовать квартире? Да вы проходите, проходите, Сонечка!
— Да я, собственно… Мне бы по межгороду позвонить, Вера Константиновна… Мне очень, очень надо! А я потом вам все оплачу! Как счет придет, я сразу оплачу! Могу даже заранее…
— Ой, какие пустяки, Сонечка. Какая у вас, однако, манера странная… Просите о пустяке, а голос такой отчаянный, будто от смерти спасти молите… А давайте-ка мы с вами сначала чайку попьем, Сонечка! А звонок ваш никуда не убежит. Ну, уважьте старуху… Совсем уж я одичала без нормального человеческого разговору! Все одна да одна… Пока работала, не так плохо было, а недавно меня на пенсию с почетом выпроводи…
— Погодите… Как же одна? — тихо удивилась Соня, идя за ней на кухню. — Вы же с сыном живете…
— Ой, да это только название одно, что с сыном живу… — грустно махнула рукой женщина. — Это у меня беда отдельная…
— А что случилось? Какая беда? — участливо спросила Соня. — Может, помочь чем-то надо?
— Да нет, чем тут поможешь? Забрала у меня сына эта… Ой, даже говорить на эту тему не могу…
— Кто забрал? Он что у вас, женился, да?
— Если бы! Если бы он женился, я бы до седьмого неба от счастья прыгала! В том-то и дело, что нет. Не в женщине здесь дело.
— А в ком тогда? Или в чем?
— Вот именно — в чем… Забрала у меня сына, смешно сказать, виртуальность проклятая. Я и сама не заметила, когда его в эту бездну затянуло. А я еще, дура такая, радовалась — мальчик компьютером интересуется, не пьет, не курит, по дискотекам не шляется… А оно вон чем обернулось — катастрофой настоящей!