В дверях стояла вовсе не Томочка. В дверях стояла незнакомая совсем женщина, смотрела на нее с полуулыбкой, несколько настороженно. Потом, заглянув ей за спину, произнесла тихо:
— Ой, простите… Я не ошиблась дверью? Мне нужна Анна Илларионовна…
— Кто вам нужен? — немного опешила Соня, отступая в глубь прихожей. — Анна Илларионовна?
— Ну да…
— Так… Она же умерла… Две недели назад еще…
— Как — умерла? — горестно сдвинула брови домиком женщина. — Как же так? О господи… А я ничего не знала… Я вот приехала, думала у нее остановиться…
В доказательство она даже протянула руку в сторону, указывая на стоящий немного в отдалении чемодан. Соня совсем растерялась, будто ее уличили в чем нехорошем, суетливо переступила с ноги на ногу, потом схватилась за щеки. Потом собралась с духом, спросила участливо:
— Ой, вы ей кто будете? Знакомая, да?
— Ну почему — знакомая? Я ей вообще-то родственница… Троюродная племянница! Из Твери я!
— Да-да… Конечно… Понятно… Из Твери… Племянница… — быстро и согласно закивала Соня.
— А вы, простите, кто?
— А я… Ой, как это сказать? В общем, Анна Илларионовна, ваша тетя то есть… Она моей сестре Тамаре завещание на квартиру оставила. Ну, вот Тамара меня сюда и… Ой, да вы проходите, чего ж мы в дверях-то? Как вас зовут?
— Люся! Меня зовут Люся! — шустро перешагнула через порог женщина, прихватив свой чемодан. — А вас как?
— А меня — Соня.
— Да вы не беспокойтесь, Соня, я ненадолго! Я денька два-три поживу и уеду. У меня тут, в вашем городе, дела кое-какие образовались. Командировочные. Вы одна в квартире? Я вас не стесню?
— Да нет, что вы… Ничуть не стесните! Я вам на диване постелю, а сама на раскладушке посплю! Я видела, там, в кладовке, старая раскладушка есть…
— А умыться мне с дороги можно?
Люся проворно расстегнула плащ, скинула туфли, быстро прошла в комнату, огляделась кругом так же быстро. Потом повернулась к застывшей в дверях Соне, улыбнулась ей ободряюще:
— Где тут у вас ванная, говорю? Мне бы умыться с дороги!
— Да-да, конечно… — вздрогнув, вышла из оцепенения Соня. — Вот сюда, пожалуйста! Только там кран с горячей водой барахлит, проворачивается все время. Надо его с силой вовнутрь все время жать, чтоб закручивался!
— Ничего, разберемся. Не беспокойтесь. Лучше чаю вскипятите, пожалуйста, пока я моюсь… — скомандовала Люся. — До смерти чаю хочу!
Бросившись на кухню, Соня схватила старый медный чайник Анны Илларионовны, торопливо начала набирать воду из-под крана. Руки у нее дрожали — вот оно, как неловко получилось… Что теперь подумает о них с Томочкой эта родственница? Не успела, мол, душа тетушки толком на небо убраться, а они уж тут раскомандовались, квартиру ее оккупировали… Хотя она вроде пока никаких претензий и не предъявляет. Говорит, на два-три дня приехала…
— Ну что, Сонечка, чай готов? — пропел у нее за спиной Люсин приветливый голосок.
— Да. Почти кипит уже. Еще минуту, и все. Да вы садитесь…
Чай они пили молча. Взглядывали друг на друга настороженно, улыбались принужденно-вежливо. Соня отчаянно ежилась — страсть как не любила она такие вот ситуации, когда надо молчать вот так, принужденно-вежливо. Люся же, наоборот, казалось, чувствовала себя абсолютно в своей тарелке — с удовольствием дула в кружку, прихлебывала кипяток не то чтобы шумно, а весело как-то, будто играючи. Так же с удовольствием откусывала она и от большого бутерброда с маслом, заботливо предложенного Соней. Потом, откинувшись на спинку стула, произнесла душевно:
— Ну что, спать укладываться будем? Устала я с дороги… Вы, Сонечка, завтра куда-нибудь уходите? Или дома целый день будете?
— А… Я да, я ухожу… Мне в университет надо…
— Тогда ключи мне оставьте, хорошо? Я только в магазин и обратно! Продуктов куплю каких-никаких, а то, смотрю, у вас, кроме хлеба да масла, и нет ничего!
— Ну почему? Макароны есть, яйца…
— Ну что вы, Сонечка… Какая ж это еда — макароны да яйца? Так оставите ключи?
— Да-да… — торопливо закивала Соня. — Конечно, оставлю…
На самом деле, особо ей в университетскую библиотеку и не надо было. Может, она, библиотека, и не работала вовсе по выходным. Просто от одной мысли, что придется провести с этой нечаянно нагрянувшей Люсей целый день, становилось заранее плохо. Что она тут будет с ней делать целый день? Смотреть виновато и чувствовать себя бессовестной захватчицей? Или общаться натужно? Нет уж, увольте. Не любила она такого общения. Как называла ее в такие моменты Вика — напряженка страдающая. А Томочка добавляла с горестным вздохом — нелюдимка…