— Вы извините меня, Иван… Не слушайте. Это у меня так стресс выходит, наверное. Мало ли, что люди в таком состоянии болтают? Извините… Вы идите, Иван. Мне собираться надо, у меня поезд… — мышкой взглянула на него Соня и начала медленно подниматься, скользя спиной по стене.
— Хорошо. Я сейчас уйду. Конечно же, — кивнул он задумчиво. — Я все понимаю. Стресс, конечно же. Сейчас я, только замок доделаю. Я уже закончил почти.
Резко поднявшись, Иван молча ушел в прихожую. Постояв минуту у стены, Соня поплелась за ним, проговорила виновато ему в спину:
— Вы не обижайтесь на меня, Иван… Сама не знаю, что на меня нашло. Получается, вы меня спасли, а я вам истерику закатила вместо благодарности…
— Ничего. Бывает, — равнодушно пробурчал он, продолжая возиться с замком. — Ну вот, похоже, и все. Уже готово. Принимайте работу, хозяйка…
Он захлопнул дверь, потом снова открыл ее, повернув рычажок замка. Уже стоя в проеме, похлопал себя по карманам куртки, потом приказал Соне коротко:
— Принесите мне листок бумаги и ручку!
Соня ринулась в комнату, торопливо начала тянуть на себя ящики огромного то ли шкафа, то ли буфета Анны Илларионовны. Обнаружив в одном из них старенькую записную книжку с просунутой в кармашек ручкой, вырвала чистый листочек, вернулась в прихожую.
— Вот, я записываю вам все свои телефоны… — присев перед низкой тумбочкой, деловито проговорил Иван. — Когда у вас еще что-нибудь случится — звоните. Хорошо? Не стесняйтесь. И не плачьте, Соня! Никакой вы не циклоид. Нормальная симпатичная девушка…
Уходя, он улыбнулся ей на прощание. То есть это Соня поняла, что он ей улыбнулся. На самом деле она не видела — на лестничной клетке темно было. А в прихожей лампочка слабая, едва-едва светит. Но она отчего-то поняла, что улыбнулся…
Тихо развернувшись, она медленно побрела на кухню, зажгла газ, поставила чайник на плиту. Подняв глаза на старые кухонные ходики, вздрогнула. Два часа ночи уже! А у нее поезд в четыре тридцать! Даже и спать не стоит ложиться… Только чаю попить, сумку собрать, и в путь…
Уже в прихожей, надевая кроссовки, она бросила взгляд на оставленную Иваном на тумбочке бумажку. Сложив ее вчетверо, Соня бережно просунула бумажку в потайной кармашек джинсовой куртки, прихлопнула сверху рукой. А вдруг и впрямь еще с ней что случится? А с такой бумажкой ей теперь будет спокойнее, намного спокойнее…
В поезде, застелив постель, она тут же отвернулась к стене и заснула, изредка всхлипывая и вздрагивая всем телом. Попутчики переглядывались меж собой, пожимали плечами насмешливо — странная соседка им попалась, нервнобольная какая-то…
Тамара подняла голову вверх, с тоской посмотрела на окна своей квартиры. Отсюда, из скверика, они были ужас какими родными — теплыми, желтыми, в кипени белых с золотой ниточкой новых занавесок. Хорошо там, дома… А здесь, в скверике, мокро, и холодно, и темно, и даже на скамейку в беседке присесть нельзя — вся она пропиталась недавним дождем, кажется, даже взбухла от сырости. Сейчас еще и соседи-собачники начнут выползать, выводить на вечернюю прогулку своих питомцев, сразу вопросы к ней начнутся — чего это она тут стоит, на ветру жмется. Не объяснишь же им, что подниматься в свою квартиру ей попросту боязно? Нет, никогда она в этом не признается, стыдно же…
Нет, оно, конечно, понятно, что стыдиться ей особо и ничего, всяко бывает. Вон, к примеру, если тех же соседей по лестничной клетке взять, так у тех о-го-го какие скандалы каждый вечер бывают! И матом друг на друга ругаются, и посуда звенит, и дверь соседка подвыпившему мужу частенько не открывает, и он орет что есть мочи в подъезде… Семья как семья, в общем. Приличные люди. Это понятно, многие так живут. Да и она тоже хотела нормальной семейной жизнью зажить, кто ее за это осудить смеет? А только… Домой идти все равно боязно. Кто знает, что на этот раз Коле в голову взбредет? Вот вчера он, например, в нее скалкой кинул. Чуть в голову не попал. А сегодня ему что под руку попадется? Керамический здоровенный горшок с цветами? Или молоток для отбивных?
Вздохнув, она поежилась под порывом ветра, еще раз взглянула на свои окна. А ведь он предупреждал ее, тогда еще, в первый их вечер, сам проговорился — пью, мол. А она значения этому не придала. Ну, пьет. А кто сейчас не пьет? И все живут как-то, худно-бедно, но живут. На то он и мужикашка в доме, чтоб выпивать иногда, подумаешь… Но не три же дня подряд, чтоб без просыху…
За те три дня, что прошли с начала их «семейной жизни», она его трезвым не видела. Если не считать, конечно, того первого знакомства, когда он повел ее пиво пить. Причем загульный Колин размах нарастал день ото дня с такой катастрофической быстротой, что только смотри да диву давайся. Вроде был мужикашка обыкновенный, скромный да неказистый, а превратился за три дня в чудовище, бешеное да непотребное. Кто ж мог подумать-то? Он, когда в тот первый вечер домой с остановки шли, вежливо взял ее под локоток — погоди, говорит, дорогая Тамарочка, я в магазин заскочу… Надо же, говорит, отметить наше с тобой вступление в новую жизнь, чтоб честь по чести, чтоб все как у людей… Она и поверила. Только удивилась немножко — слишком уж он из этого магазина выскочил… оттопыренный. Эх, надо было тогда еще бдительность проявить да поинтересоваться — какое такое отмечание человек задумал с тремя бутылками водки? Надо, надо было тогда еще скороспелое это знакомство на корню поломать, а она уши развесила, обрадовалась — мужикашку в дом привела…