В первый же вечер он две бутылки сразу и приговорил. Завалился спать в кресле перед телевизором. А она его пледом заботливо накрыла, подушечку под голову подсунула. И мысль в голове дурацкая промелькнула — вот и она, мол, к семейной жизни приобщилась, заживет теперь, как все — с мужиком в доме. И это ничего, что он выпивши. Завтра проснется, а она на него будет ворчать, как все порядочные жены. Сердито и как бы понарошку. А он будет вздыхать, и ходить, и маяться с похмелья. И виновато на нее взглядывать…
Никаких Колиных вздохов и виноватых взглядов она так и не дождалась. Ни к утру, ни к вечеру следующего дня. Все вышло наоборот — Коля проспал до обеда, а продрав глаза, так сердито в ее сторону зыркнул, будто это она перед ним неизвестно за что провинилась. И даже опомниться не дал — тут же оставшуюся третью бутылку приговорил. В один присест, из горлышка, как залихватский гусар из старого кинофильма. И не закусил даже. Глянул мутными глазами, икнул, погрозил ей строго пальцем, потом произнес нечленораздельно:
— Ти-ше. Ти-ше. Не возникай. Просплюсь — человеком буду…
Проспаться, однако, ему никак почему-то не удавалось. И стать обещанным «человеком» тоже. Да и не уследишь же, в самом деле, когда у него этот процесс очеловечивания начнется! Ей же на работу надо! У нее ж работа ответственная, ее старички немощные по своим квартирам дожидаются! Им до ее семейных трудностей вообще дела нету…
А вчера вечером, придя с работы и увидев катающуюся по прихожей пустую бутылку из-под водки, она уже и не выдержала, с порога закричала на него — сколько, вроде того, уже можно-то? Лучше бы уж и не кричала, не звала себе горя на голову. Коля вышел из кухни — весь вздыбленный, глаза дикие, уставился на нее, даже и не узнал будто. А она ему снова — ну чего ж ты, ирод, творишь, обещал же проспаться… Вот тут он скалку с кухни и схватил. А может, уже вышел с этой скалкой — она и не помнит теперь. И попер на нее с этой скалкой, как с шашкой наголо. Еле успела в ванной укрыться — сидела там до самой ночи, пока не услышала, как он в коридорчике свалился…
О, а вон и сосед Лешка со своей овчаркой из подъезда вышел — стало быть, полдевятого уже. Он всегда с ней в полдевятого гулять выходит, чтоб как раз к программе «Время» успеть. Что ж, и ей, наверное, домой пора. И вообще, хватит уже. Надо выставлять этого Колю к чертовой матери… Не надо ей такой семейной жизни. Если опять пьяный — то разговор один будет. Короткий. Скатертью дорожка вам, Коля, и все тут. Не для того она столько лет удовольствий всяческих себя лишала да к семейной жизни готовилась, чтобы теперь долгожданным гедонизмом, как Сонюшка говорит, на холодном ветру наслаждаться!
Решительно расправив плечи и мысленно закатав рукава, Тамара вышла из-за кустов, приветливо поздоровалась с Лешкой. И зашагала к своему подъезду — чего ей бояться, в конце концов? Она у себя дома, а не в гостях где-нибудь, чтоб по кустам прятаться. Открыв своим ключом дверь, поморщилась от шибанувшего в нос запаха стойкого перегара, осторожно заглянула в комнату. Коля спал на диване, пытаясь перекрыть звуками мощного храпа льющийся из телевизора сладкий голосок вихрастого мальчишечки, старательно поющего про то, что, оказывается, в жизни все «невозможное возможно». Бодренько так у мальчишечки все выходило — страсть как красиво! Особенно под Колин храп…
Пройдя на цыпочках в комнату и выключив телевизор, Тамара вышла на кухню, села около заваленного грязной посудой стола, опустила на колени руки. Как его выгнать-то теперь? Будить да силой выталкивать? А вдруг он опять за скалку схватится? Иль еще чего похуже в руки возьмет? Нож, например? О, господи, пронеси…
Задумавшись, она и не заметила, как Коля сам нарисовался в дверях кухни, держась за косяки. Долго смотрел желтым размытым взглядом, медленно вертя головой, будто пристраивая ее заново на плечи. Потом промычал с хрипотцой: