— Зойка, давай быстро в магазин сгоняй… Ну? Одна нога здесь, другая там…
— Какая я тебе Зойка? Ты что? — подняла на него удивленные глаза Тамара.
Коля долго и невнятно смотрел ей в лицо, собирал в складочку рябой лоб, потом вдруг прохрипел грозно:
— А ты хто вообще? Ты чего тут? А ну пошла вон отсюдова, сучка приблудная!
Она и опомниться не успела, как он сцапал ее за отвороты плаща, как приподнял со стула, дыхнул отвратительным перегаром в лицо. И поволок в прихожую — откуда только силы взялись! Вроде стоял в дверях еле живой, коленками подгибался, и вдруг закаменел весь! Она попробовала было руки его от себя отодрать, да куда там… Хорошо хоть успела сумку свою с тумбочки схватить, пока он дверь открывал. В дверях она, конечно, уперлась, замахнулась на него сумкой с отчаяния… В общем, не стоило ей этого делать, конечно же. Сумкой замахиваться то есть. Как говорят в боксе, сама открылась. Для пьяного Колиного кулака. Прямо в глаз ей тот кулак прилетел, аж в голове помутилось от неожиданности. Пока она, охнув, закрывала лицо руками, дверь перед носом и захлопнулась.
Сколько она простояла перед собственной дверью, оглушенная Колиным кулаком, Тамара и не помнила. Когда в соседской двери зашуршал ключ, бросилась вниз по лестнице, выскочила под начавшийся мелкий, будто сыпавшийся с неба сквозь сито дождь, пошла куда глаза глядят, глубоко и часто дыша. Лицо тут же стало мокрым, и это было даже и кстати — слез на нем не видно. Внутри, кроме растерянности, ничего не чувствовалось, будто и по душе тоже вдарил Колин кулак, и она онемела на время, чтобы дать своей хозяйке как-то прийти в себя. Вот странно — почему-то раньше она себя считала сильной женщиной, способной противостоять любым жизненным неприятностям, и сама могла кого хошь обидеть, и за себя постоять, а тут… Ослабла будто. Неужели все женщины только в трудностях бывают сильными? А когда послабка в этих трудностях выпадает, когда поманит хорошая жизнь возможностями, тут и приходит проклятая растерянность, и сделать с нею ничего не можешь? Конечно, не можешь, когда все твои мечты разбиваются вдрызг о пьяный кулак…
Остановившись, Тамара огляделась по сторонам — куда теперь идти-то? В полицию, что ль? Так там опять скажут, как те, давешние — сама во всем виновата… Да и ночь почти на дворе, надо бы хоть куда голову приткнуть. Что ж, придется к Сонюшке ехать, на другой конец города…
В автобусе, заняв место у окошка, она вынула из сумочки пудреницу, глянула на себя в круглое зеркальце. Оно тут же услужливо выхватило наплывающую багровость под глазом, грозящую перейти со временем в здоровенный синюшный фингал. Кондукторша, сложив руки на ремни своей сумки, встала над ней участливо, поцокала языком:
— Это кто ж вас так разукрасил, женщина? С мужем, что ль, подрались?
— Ну да… С мужем… Я сейчас… Я деньги на билет достану… — бестолково засуетилась по карманам Тамара.
— Да ладно… Так поезжай. Чего уж, — великодушно разрешила кондукторша, вздохнув и покачав жалостливо головой.
Именно эта солидарная бабья жалость и доконала Тамару окончательно. Отвернувшись к окну и закрыв лицо руками, она заплакала тихо, сотрясаясь полными плечами. Господи, за что? За что к ней так несправедлива судьба, господи? Она же не так много у нее просила, она же мечтала не о принце каком, а об обыкновенном мужикашке, таком, какой есть под боком у всех ее знакомых женщин… Чтоб так же иногда, подперев щечку, пожаловаться в женской компании: мой-то, мол, вчера опять на бровях пришел… И еще — ей почему-то всегда очень обидно было, когда такая вот жалобщица вдруг начинала ей проговаривать — завидую, мол, тебе Тамарочка! Счастливая ты! Одна живешь, у тебя такого безобразия в доме нету! Что-то очень уж оскорбительно-обидное для нее, для Тамары, звучало в этой неуклюжей зависти. Вроде как не завидовала, а наоборот, очень даже высоко поднимала себя над ней та жалобщица…
Наплакавшись, она затихла, стала смотреть, как бегут за окном расплывчато-мокрые огни города. Редкие пассажиры заходили на остановках, отряхивали от дождя сложенные зонты, и они висли, как мокрые вороньи крылья. Им, пассажирам, хорошо. По крайней мере, домой едут. А она…
Вдруг прошла по ней, будто огнем опалила, вся ее будущая жизнь. Не прошлая — бог с ней, с прошлой. Именно будущая. Как-то враз вдруг поняла — не будет у нее никакого семейного счастья. И мужикашки под боком тоже не будет. Никакого. Ни пьющего, ни трезвого. Нельзя потому что счастье свое по срокам взять и на другое время перенести. Нельзя жить и думать о предстоящем когда-нибудь счастье. Нельзя мечтать да к нему готовиться. Не любит оно, счастье-то, как Сонюшка говорит, отсроченного гедонизма…