— Любава, кто за ней присматривает? — внезапно голос старика наполнился юношеской уверенностью.
— Да никто, — вздохнула стряпуха. — Я думала, смогу её под крыло взять, обучить чему. Кашеварить вроде умеет, читать писать так себе. Девка то не глупая, только вот сердечко детское вместе с семьей почило. Хандрит, ничего делать не хочет.
— Значит опекуна законного нет? — Настаивал тот.
— Ты чего-то удумал? — она заметила решимость в его глазах, и с интересом ждала его ответа.
Старик встал и подошел медленно, словно незнакомый человек к напуганному котенку. Девочка подняла глаза и сжалась на мешках. Внезапно перед ним появилась массивное тело носильщика. Он хоть и хромал, однако был невероятно быстр для своих размеров и травмы. Девочка в поисках укрытия подползла к носильщику и взяла его за руку.
— Не пугайся, я не причиню тебе вреда, — старик положил посох на мешки. — Ты же меня узнала, правда? Узнала ведь?
Девочка покачала головой из стороны в сторону.
— Тогда на тракте, ты выскочила из повозки, и водой меня опоила. Помнишь ведь? — она вновь покачала головой.
— Отец, — произнес Меридинец. — Богами прошу, не пугай дитя. Она сторонится незнакомцев после одного случая. По добру прошу, выскажи что надобно.
Чтобы посмотреть в глаза носильщику, старику пришлось запрокинуть голову.
— Я слышал, что семья её покоится в селе проклятом, без обряда захоронения. — Начал старик. — Я хочу её туда отвести и провести как положено, чтобы души упокоились.
— Доброе дело, только вот девочку не отдам и не пущу. — Внезапно отрезал меридинец. — На кой она тебе нужна? Зачем вести её туда, раны все еще свежие теребить?
— Попрощаться она должна как положено, отпустить, словами в напутствие одарить. Они кровью связаны, иначе кошмары будут мучить, а жить где станет, так ни один домовой там не поселится.
Взгляд меридинца принял еще более серьезный оттенок, от чего его тонкие губы, слегка сжались.
— Отец, ты слышал про это место? Про резню, что там произошла? Да ты и на десять верст не подойдешь.
— Стар ты, какой тебе обряд? — влезла в разговор кухарка. — Ты едва на ногах стоишь, сможешь?
— Смогу, — коротко заверил старик, а затем взяв посох, запрокинул голову к единственному окну. — Да будет мне Род свидетелем, клянусь вам всем. Да услышит Чернобог мои слова, и пускай не будет мне покоя в ночи, пока не исполню обещание. Стрибог раздует мой пепел по ветру, если я отступлюсь. Да почувствую прикосновение Марены, если струшу.
Девочка выглянула из-за спины меридинца и робко поглядела на старика.
— Громкое обещание, особенно от мудреца, — меридинец посмотрел на девочку и спросил. — Ты правда хочешь пойти?
Она быстро закивала головой и стала дергать его за руку.
— Тогда решено. Госпожа! — обратился он к старухе, выпалив как духу, без тени сомнения. — Пусти меня на дело благое. Даю тебе свое слово, как вернусь, перетаскаю всё что прикажешь.
— Вот дурень! — заворчала она. — Говорила же, не госпожа я тебе, да и куда ты девку то попрешь? Там нечисти по колено, а она маленькая совсем. Сберечь то сможешь?
— Сам полягу, но сберегу, госпожа. — Его голос звучал на удивление стойким, а старик на мгновение задумался, откуда такое рвение защищать её? Неужели он тоже сумел опозориться перед богами, и теперь должен её роду?
— Слово даешь? — спросила кухарка, показывая ему кулак.
— Даю, — также уверенно, ответил меридинец.
— Тогда ступайте с миром и богами, — кухарка махнула рукой, понимая, что старика она и так не удержит, а с меридинцем, уж тем более не справится.
Девочка может и хотела улыбнуться, но её тело и душа давно позабыли как. Она лишь прижалась к меридинцу, а тот полез в карман за еще одной грушей.
— Пилорат моё имя, — представился он первым. — Маруську ты, судя по всему, знаешь. Как нам называть тебя, отец?
— Семирод, — произнесла старуха, упаковывая хлеб и копчености в маленький мешочек, — Семиродом его зовут.
Глава 34
34
Балдур, похрамывая, шел за Яриком, часто вдыхая спёртый воздух словно собака. Он старался не отставать, однако зуд, давно перешедший в не прекращаемую боль, сковывал каждое движение. Стервятник потуже затянул плащ на животе, как можно чаще надавливая на больное место. Резкие всплески боли служили как наркоз. На мгновение разум впадал в дикую истерику спазмов, буквально выворачивая внутренности наизнанку, а затем затихал в эйфорическом бульоне дофамина и адреналина. Удар, когда всё совсем плохо, помогал продержаться еще некоторое время.