Пилорат не был одним из них. Его руки, по локоть тонувшие в крови — это последнее, что стоило видеть роженице и уж тем более новорождённому дитя. Пускай первое что он ощутит, попав в этот скользкий, но божественный мир, это теплое объятье матери и её согревающие слова. У меридинца оставалось незаконченное дело, что всеми силами пыталось ускользнуть.
Он подошел к еще счастью выжившему черному и придавил коленом его кисть. Наголо бритый человек с огромным шрамом через всё лицо смотрел на меридинца, как на судью и палача, и уже хотел просить о пощаде. Пилорат не дал ему такой возможности. Второй рукой он закрыл ему рот, стараясь своей работой не тревожить остальных, что занимались божественным и светлым делом.
Мужчина подцепил лежащий недалеко топор и замахнулся. Черный задергался и завизжал как загнанная в угол крыса. Пилорат обещал. Он клялся. Этой самой рукой, что безродный мародер сжимал шею Маруськи и грозился располосовать ей горло, тем самым подписал себе смертный приговор. Не было молитв и песен славных. Никто ничего не сказал, и никто ничего не видел. Одним ударом Пилорат отсек его руку у самого локтя, крепко прижимая его рот и нос.
Меридинец не хотел, чтобы тот мучился и истекал кровью вереща на всю округу. Паскуда и так готов был отправиться к праотцам в независимости от дикого желания жить. Через пару мгновений он перестал дергаться, и закатив пустые глаза, испустил последний дух. Пилорат вонзил топор в землю, как в твердое бревно, и облегченно встал. Он обещал. Он выполнил.
Легкое и немного опьяняющее чувство мести и справедливости поселилось теплым мотыльком в его груди. За последние годы, выращенный на убой Пилорат перестал восхищаться победами и записывать на свой счет еще одного побежденного противника, однако мысль об исполненной мести грела его душу.
Он обернулся и тут мотылек, вспорхнув последний раз крыльями, улетучился мгновенно. Перед ним стояла Маруська, что, как оказалось, шла за Меридинцем с того момента, как он решил добить черного. Она всё видела? Видела ли улыбку на лице, когда он отрубил руку у всего еще живого человека. Для него они были обычной гнилью и не более важными чем грязь под ногтями, но как на это смотрит ребенок? Пилорат не знал как ему поступить и что сказать, поэтому просто сел на одно колено и опустил голову.
Протянуть руку к ней? Позвать к себе, чтобы теплом согреть? Как только его рука двинулась, Пилорат вспомнил, что они буквально были по локоть в крови. «Да что же я делаю? Эх, не надо было браться вести её через эти земли. Семирод может помочь? Есть ли отвар какой или колдовство, что девочке память за последний день сотрет. Там выспится и как ни в чем не бывало».
На самом деле был такой отвар, и даже целый ритуал, но в тот момент произошло неожиданное. Маруська быстро подбежала к Пилорату, и крепко его обняла вокруг массивной шеи. Меридинец от удивления оцепенел и потерял дар речи. Девочка сопела, что-то шептала, но не плакала. Держалась.
— Не боишься? — вырвалось с его уст. — Не боишься меня такого?
Маруська отпустила его и с детской благодарностью своему защитнику, едва, совсем едва смогла улыбнуться. Этой мимолетной тени, что и с натяжкой нельзя было назвать улыбкой, хватило Пилорату, чтобы оборвать ту самую веревку, что держала тяжелый камень на его сердце. Маруська схватила с пояса походную фляжку, что дал ей один из гривастых, и достав маленький платочек из-под пальтишка, промочила его водой. Девочка бережно и аккуратно оттирала кровь с лица меридинца, что смотрел на неё пустым и удивленным взглядом.
В тот момент он, облизав указательный палец и проведя им по земле, вырисовал у себя на лбу знак бога Хорса. Таким жестом он дал обещание, что пока горит солнце, он постарается быть лучшим опекуном. Не бить в глаз тому, что решил словом бранным бросить, если можно просто обойти наглеца. Не подвергать опасности из-за личных амбиций и нерешенных проблем. Ведь в конце концов какой смысл облегчать ношу на детском сердце, если в пути она насмотрится еще на две жизни вперед.