Маруська подбежала к Пилорату, и вцепилась в его руку, изредка и недоверчиво поглядывая за Семиродом. Ей всегда говорили, что волхвы и старики добрые люди, которым нужно помогать. Ведь так велят боги, но что-то внутри её все еще не позволяло ей приблизиться к нему.
Сам же Семирод слишком устал, чтобы спорить и поучать молодежь. За последний день слишком много произошло, от чего старые кости мучительно ныли. У него была своя цель, своя задача, что намного больше и важнее пустых разговоров. То, что было намного больше, чем жизнь или смерть одного человека, однако старый Семирод никак не мог выкинуть из головы одну девочку. Девочку, что была для него загадкой, ответ на которую он никак не мог найти.
Глава 44
44
Тьма осталась позади, постепенно исчезая на фоне тусклой, но разноцветной ширмы окружения. Холодное и расчетливое безумие, именно такой формулировкой Балдур для себя описал атмосферу. Коклоток вел за собой человека через куда более широкие коридоры, что были ранее. Краснокирпичный оттенок камня напоминал стервятнику выкладку старых крепостей и башен, что стояли еще со времен «Второго Дантарата». Настолько старые, что былой красный оттенок либо совсем стерся, либо навеки застыл в тёмно-кровавом отблеске былых событий.
Интересный выбор, ведь при отсутствии солнечного света, он интригующе переливался матовым оттенком под горящими факелами и лампами. Балдур всё еще слышал голоса и порой даже крики, но им удавалось избегать их. Вел ли его нужной тропой Коклоток или в конце концов заведет человека в ловушку, чтобы угодить своим хозяевам? Оставалось лишь гадать, однако Балдур решил пойти на такой риск, ведь в одиночку неверно вступив, можно и жизни лишиться.
Через пару таких ловушек его провел загадочный карлик, на что сам человек никак не отреагировал, но для себя сделал заметку. Неужто все местные обитатели знали точное расположение всех ловушек и капканов, чтобы самим не стать жертвами, и к чему такая осторожность. Здание, помещение, площадь, чем бы это место не являлось, покоилось глубоко в недрах живой горы, попасть в которую и нарочно не получилось бы. Так к чему дополнительная защита, и что скрывает это место? Сперва найти своих, затем убраться отсюда, а вопросами можно мучиться и после, однако Балдур все же решил задать несколько, как вдруг первым заговорил карлик.
— Не сочтите за грубость и дерзость, мой господин, но старые глаза раба Коклотока подсказывают ему что вы родом из полиса, так?
Он вжался головой в плечи и зажмурившись приготовился к удару. Легко было понять, что его били за вопросы или просто так, как захотелось. Официально рабство по законам Бролиска и Полисов было пережитком прошлого и варварством, однако были и места, где все еще заковывали в цепи послушания. Такой раб лишь мог мечтать о позиции питомца, которому и миску поставят, и приголубят, если надо. Коклоток, как и другие, очень рано понял, что его жизнь ничего не стоит, а сам он скорее предмет, ходячий инструмент с голосом и лишь одной целью: угодить своему владельцу. Хозяин всё знает, раб ничего. Хозяин — бог, раб — пыль под комодом. Хозяин хочет — бьет, раб терпит и просит прощения.
Балдур не поднял руки на низкорослого. Коклоток явно ценил тот факт, что с ним обошлись милосердно в его понимании, и Стервятник решил играть этой картой, вырабатывая у карлика привязанность.
— Велпос, — коротко ответил он.
— Большой полис, очень большой, — причмокнул тот, возобновляя движение.
Балдур на мгновение остановился, закрывая глаза и внимательно слушая, Коклоток также встал и принял заученную и покорную позу со слегка опущенной головой. В воздухе отчётливо пахло сырым камнем и плесенью. Шаги были совсем далеко, и, судя по всему, им ничего не угрожало, но плесень? Откуда появился этот ядовитый привкус во рту? Еще секунду назад Балдур не чувствовал ни намека, как вдруг его разум буквально окатили всей палитрой. Опыт научил стервятника прислушиваться ко всем звукам и реагировать на малейшее изменение в окружении. У всех звуков есть источник, как и у всех запахов и обычно они появляются постепенно.
— Ты так говоришь, словно бывал там, — продолжил Балдур, давая знак карлику, что можно идти.
Тот некоторое время молчал, словно обдумывая, можно ли ему говорить или нет, а затем ответил:
— Очень давно, когда раб не был так уродлив, хозяин мог брать его с собой, — его слова прозвучали с ноткой вины в его голосе.