- Побойся бога, Полюшка! Приезжаешь раз в году, забиваешь дочке голову всякими глупостями, и потом поминай, как тебя звали - а нам с отцом эту кашу самим расхлёбывать! - запричитала бабушка.
В этот момент побагровевший дед, доселе внимательно прислушивающийся к диалогу, вдруг шарахнул по столу кулаком. Да так шибко, что задребезжали тарелки!
Все вздрогнули от неожиданности.
- Молчать!.. - выдохнул старик, тяжело дыша. - Молчать, Полька. Да кто ты такая, чтобы разевать свой поганый рот? Чего о себе возомнила? "Мертвечина"... "Трупы"... И как только у тебя язык повернулся обозвать родителей убийцами! И что ты, сопля, знаешь о настоящем голоде? О смерти? Как ты смеешь рассуждать, кто святой, а кто грешник?
Полина заметно струхнула.
- Я же никого не обвиняю, пап... - пробормотала она в замешательстве. - Просто... поделилась своим новым опытом. Опытом просветления, - и тут же совершила непростительную оплошность, добавив вполголоса:
- А если правда глаза колет - так это уже не моя вина...
- Правда? - рявкнул дедушка, прекрасно всё расслышав. - Правда?! Вся правда в том, что ты с высоты своего "просветления", - он ехидно спародировал интонации дочери, - не видишь сути. Тебе просто нравится оскорблять людей. Нас с матерью оскорблять! Честных тружеников! Которые работали всю жизнь, с самого детства! Тебе ли, тунеядке, рассуждать о том, что такое хорошо, а что такое плохо? Поглядите-ка на неё - явилась в родительский дом и ещё нос от нашего хлеба-соли воротит, критикует, понимаешь!..
- Успокойся, Ваня, - проговорила бабушка умоляюще, а затем перевела глаза на Полину.
- А ты попросила бы у отца прощения, бесстыдница! До чего старого человека довела!
Полина стухла. Ей и самой совершенно расхотелось спорить: она поняла, что её родители - тёмные и отсталые люди, которым уже не помогут никакие беседы о всеобщем мировом благе и гармонии.
- Как скажете, - кивнула она покладисто. - Прости, папа.
Поскольку в комнате всё ещё царило неловкое тягостное молчание, она миролюбиво добавила, пытаясь разрядить обстановку:
- Может, пора за стол?
- И правда, давайте садиться! - спохватилась бабушка. - Уже одиннадцать часов, надо успеть старый год проводить.
7
Во время праздничного ужина напряжение потихоньку спало.
Полина деликатно ковыряла вилочкой винегрет и безостановочно таскала из банки маринованные грибы ("Ммм, мамуля, как я скучаю по твоим грибочкам - словами не передать!"). Рита не отлипала от матери - придвинула свой стул вплотную, прижалась боком, тайком нюхала её душистые волосы и постоянно прикасалась к маминому плечу рукой, словно проверяя - здесь ли? настоящая ли? не мираж ли?
- Ты же останешься ночевать? - умоляюще спрашивала девочка. - Честно-честно останешься? Не уйдёшь? Я могу лечь на раскладушке, а ты - на моей кровати... Тебе будет удобно, правда!
- Останусь, останусь, - беззаботно смеялась мать, взъерошивая Ритины волосы ладонью. Она каждый год это обещала.
Долго и пространно вещал с экрана телевизора Горбачёв, поздравляя "дорогих товарищей" с Новым годом.
- Балабол, - презрительно кривил губы дедушка, внимательно прислушивающийся к речи генсека. - Сто слов, и из них только одно - по делу.
Затем, наконец, начинали бить куранты. Дедушка с бабушкой чокались рюмочками с домашней наливкой, мама неторопливо тянула шампанское, а Рите наливали лимонад "Буратино", который приятно пощипывал в носу и в горле.
- Пей маленькими глоточками, - не забывала предостеречь бабушка, - а то простудишься.
Затем Риту отправляли спать. Девочка не хотела уходить из-за стола, упрямилась и капризничала. Ей казалось, что стоит только покинуть общее застолье - и мама сразу же исчезнет, испарится, сбежит, как Золушка с бала. Полина смеялась и успокаивала, что никуда не денется, но Рита уже готова была зареветь, как младенец. В конце концов, мать шла в спальню вместе с дочкой, чтобы посидеть с ней перед сном.
Рита держала маму за руку и не давала уйти, пока не засыпала - только так её покидало чувство тревоги.
- Мы поедем с тобой завтра кататься на лыжах? - спрашивала она сонным голосом.
- Ну конечно... - кивала мама. Девочка вздыхала с блаженным чувством облегчения и закрывала глаза, но тут же озабоченно распахивала их снова: