Никита отстраняется, держа меня за плечи. Я ошарашенно смотрю то на него, то на пожилую женщину не сводящую с меня добрых глаз.
— Да, бабуля, это она. Моя… Полина, — выдыхает он, и я понимаю, что имя он вспомнил только что, с риском для жизни.
— Что? — поднимаю на него глаза, он сильней прижимает меня к себе и смотрит прямо в глаза.
— Котенок, я вижу ты выходишь… Пряника выгулять. — кивает на собаку, которая с трудом сидит не месте, нервничая, что мы все еще здесь.
— Бублика! — сквозь зубы поправляю я.
— Давай я дедушку с бабушкой в квартиру проведу, и к тебе спущусь. И затем еще раз познакомимся. — Хорошо, деда ты не против?
Дед смотрит то на меня, то на Никиту. И кивает. Никита наконец отпускает меня и идет к своей квартире.
— Поль, вы спускайтесь, спускайтесь, я сейчас.
Не заставляю себя ждать, пропускаю Бублика вперед и сама иду подальше от этого дурдома.
Глава 2
Полина
Холодный воздух бьёт в лицо, и я наконец выдыхаю, чувствуя, как ледяные иголочки щекочут слизистую носа. Свежо. Тихо. Только снег хрустит под ногами, а фонари во дворе светят мягко, будто через марлю, отбрасывая на сугробы призрачные желтые круги. Бублик несётся по аллее, оставляя за собой россыпь следов-ёлочек и восторженно ловит снежинки пастью, забавно чихая, когда они тают на горячем носу. Я машинально улыбаюсь, наблюдая за его безумием. Хоть кто-то в этой истории счастлив и не обременен соседями-психопатами.
— Ну и что это вообще было, Бублик? — спрашиваю я, затягивая шерстяной шарф потуже и чувствуя, как его мягкие ворсинки щекочут подбородок. — Он меня обнял! При свидетелях! Причём так, будто мы вместе ипотеку выплачиваем. Ему вчера в голову упал один из его мониторов? Или он наконец-то перешел на энергетики внутривенно?
Бублик, пробегая мимо, фыркает в мое направление снежной пылью и, кажется, соглашается. Его пушистый хвост-перо весело метет снег.
«Моя Полина». «Котенок». От одного этих слов в памяти всплывает его обычное, наглое: «Ну что, Цербер, опять на работу?». Причем взглядом, полным наглой уверенности, от которой у меня дёргается левое веко. А сейчас эти объятия… Я до сих пор чувствую их давящий жар на плечах, будто на мне выжгли клеймо его паники.
Делаю круг вокруг заснеженной детской площадки, возвращаюсь к подъезду. И замираю. Никита стоит там, прислонившись к столбу плечом, в своем шикарном черном пальто, которое теперь расстегнуто, как будто не мороз на улице, а просто лёгкий бриз где-то на Мальдивах. Снежинки медленно садятся на его темные волосы, и он даже не пытается их стряхнуть.
— Полина, — окликает он, отталкиваясь от столба и подходя. Голос уже не сладкий, как на лестничной клетке, а ровный и деловой. Но в глазах, этих насмешливых, обычно таких дерзких, по-прежнему плавает та самая паника. Похожа на ту, что я видела у хозяина чихуахуа, когда та съела половину его паспорта.
— Волков, — холодно отвечаю я, продолжая идти и чувствуя, как снег противно скрипит под подошвами. — Тебе, вижу, лучше. Приступ любви и нежности закончился? Или просто дозировку сбил?
Он зашагал рядом, засунув руки в карманы брюк. Его плечо почти касается моего, и от этого близости снова становится душно.
— Мне нужна твоя помощь… — произносит он неуверенно, и это «неуверенно» звучит в его устах настолько фальшиво и непривычно, что становится почти страшно.
— О-о-о-о, я рано обрадовалась, значит, — усмехаюсь я, останавливаясь. Бублик, вертясь у ног, натягивает поводок, явно не в восторге от этой паузы. — Точно пора санитаров вызывать!
— Да погоди ты! — Он неожиданно поворачивается и становится прямо передо мной, перекрывая собой вид на заснеженный двор. Причем так резко, что я утыкаюсь носом в его грудь. И снова этот душащий микс морозного воздуха, смешанного с его дорогим, наглым одеколоном, от которого голова идет кругом. Я делаю шаг назад, чувствуя, как пятки проваливаются в рыхлый снег. И поднимаю на него глаза. В его взгляде теперь не только паника, но и какое-то отчаянное упрямство.
— Ты обалдел вообще? — выдыхаю я, и мое дыхание превращается в белое облако, сталкивающееся с его таким же.
— Прости… прости… — он проводит рукой по лицу, сметая снежинки. — Понимаю, что все выглядит очень странно… Я сам не ожидал такого поворота… Они приехали неожиданно, — начинает он, и слова вылетают пулеметной очередью. — Бабушка и дед.
— Рада за тебя… — сухо комментирую я, пытаясь отряхнуть налипший на перчатки снег. Мои пальцы внутри горят.