Уже в хате запыхтел разогретый аппарат и тоненькой прерывистой струйкой, словно звон сверчка, в стоявшую на табуретке трехлитровую банку начал течь первач. Проверив его огнем на крепость и оставшись довольными, родители вышли из хаты. Отец на улицу, посмотреть, всё ли в деревне тихо, а мать к колодцу за водой, оставив старших сыновей присматривать за пыхтевшим аппаратом. Маленький Витька уже спал, а Коленька сидел рядом с ним на полатях за печкой и с интересом наблюдал за происходившим в хате. Ему хоть и тоже уже можно было спать, но ещё не спалось, было интересно. Вдруг Ванька взял лежащую рядом с банкой ложку, в которой недавно высоким синим пламенем горел первач, подставил её под струйку, набрал полную и выпил. Вторую ложку предложил Мишке. Мишка тоже выпил. Прислушались, не идут ли в хату родители, выпили ещё по одной. Заметив, что за их, понятно, запретными действиями наблюдает сидящий на полатях Коленька, Ванька, боясь, что тот может рассказать всё маме, опять набрал полную ложку и поднес ему. Больше по его настоянию, а не из любопытства тоже попробовать, Коленька проглотил содержимое ложки.
Не успел он, как следует отдышаться от обжегшего глотку вонючего самогона, как в голове зашумело, в глазах всё закружилось, тошнота подступила к горлу. С помутненным сознанием, мучаясь, он на бок завалился на полати, рядом с сопящим Витькой. Непреходящее чувство отвращения и гадливости поселилось с тех пор в его душе к самогону. И теперь он спокойно не мог переносить даже его запах.
Рядом на лаве лежали разложенные двумя кучками на подстилках приготовленные мамой продукты на дневные обеды. В первой кучке, на отцовской торбе из льняного холста, стояла, отдавая зеленью, заткнутая скрученной из газетной бумаги пробкой, пол-литровая бутылка молока, толстый блин, пучок луковых перьев и два вареных яйца. Подальше, во второй, на центре развернутого старого маминого платка, в котором как обычно мама, завязывая его потом в узелок, носила на работу свой обед, стояли две бутылки молока, четыре вареных яйца, пучок лука и два толстых блина.
Коленька знал, что в конце, в эти раскладки мама добавит основной калорийный продукт, завернув его в бумагу, положит ещё в каждую по кусочку сала и картошку. Разделит тот кусок, из алюминиевой тарелки, который уменьшая, нарезал сейчас отец. – Видимо она не успела ещё этого сделать, – осматривая раскладки, подумал он. Мать, возясь у печки, то и дело бросала на мужчин свои взгляды. Вначале, в её, казалось бы равнодушных коротких взглядах чувствовалась небольшая заинтересованность и лишь легкая тень настороженности просматривалась на её лице. Но когда отец подтянул к себе тарелку и начал нарезать сало, на мамином лице появились ещё и нотки плохо скрываемого недовольства. Закусив после первой, отец налил по второй, чокнувшись выпили и опять начали закусывать. Подобревший отец, опять начал опять подрезать сало. Коленька видел, как окончательно разнервничалась мать. Её взгляды на застолье стали чаще. Закусив после второй, дядя Володя вытащил из-за голенища свою тетрадь и со словами: "Давай приступим к делу", – начал её разворачивать.
– Так подожди. Бог троицу любит, мы ж православные христиане. Давай ещё по одной, – возразил ему отец. И тут не сдержавшись, в разговор мужчин вмешалась мать.
– Миша, какая третья, утро на улице. Посмотри сколько времени, – махнув взглядом на ходики, напомнила она.
– Тебе же уже пора идти косить, – раздраженно произнесла она, закрывая печь заслонкой.
– Конечно, хватит и так…, – недоговорив, поддержал хозяйку каким – то тихим виноватым голосом гость.
– Спасибо вам за угощение. Давайте всё запишем, да и мне пора по делам идти, – уже веселей и зычней добавил он.
– Ну, корова у вас одна, ни бычка, ни телочки больше нет? – найдя в своей тетради нужное место и послюнявив карандаш, поставил там отметку он.
– Конечно одна. На неё и одну сена трудно наделать, не то что еще, уж…, – посетовала к слову мать.