— Садись в кабину, довезу. Не надо тебе идти так…
13
Наимов задумчиво глядел сквозь высокое окно кабинета на улицу: опять пошел снег, Снежинки кружились на ветру, свободные и беспечные, и словно насмехались над ним, угрюмым и озлобленным.
Да, зима начинала круто. Пало уже семьдесят голов овец. Если и дальше так пойдет… Об этом лучше было не думать.
Вчера он еще раз встретился с Назокат и, казалось, сделал все, чтобы смягчить ее, но так и не уговорил вернуться. Назокат и слушать его не хотела… Они сильно поссорились. Он, Наимов, не смог сдержаться — кричал в гневе:
«Ты подумала, на кого ты меня променяла?! С шоферней якшаешься?»
«С какой это шоферней?» — тоже зло спросила Назокат.
«Она еще спрашивает, с какой! Ты что, думаешь, я ничего не знаю? Потеряв стыд и совесть, ходишь в кино с другим мужчиной, держишь его за руку… Не думай, что глаза мои слепы. Я знаю каждый твой шаг».
Назокат отрезала: «Ага, понимаю… Вы имеете в виду Фируза?»
Она независимо смотрела ему в лицо.
«Да, именно его, этого сархура! Я вижу, как ты тянешься к нему…»
«Это правда, — спокойно соглашалась Назокат. — Действительно, тянусь…»
Наимов почувствовал, что теряет почву под ногами.
«Что тебе в нем — дом у него, или деньги, или диплом хотя бы в руках?..» — и осекся под насмешливым взглядом Назокат.
«Эй, женщина, — с трудом подавляя ярость, снова заговорил Наимов. — Поставь свой ум на место! Ты соображаешь, что делаешь?! Мало того, что ушла от мужа, еще и осрамить меня захотела? Не забывай — ты до сих пор моя жена!»
Назокат засмеялась — злость ее проходила, она видела его бессилие.
«Разве вы мужчина? Неужели до сих пор не поняли, что я больше вам не жена?..»
Наимов вернулся от окна, сел за стол, но работать не мог. Голова разламывалась от забот, а вот на сердце было пусто.
«Зря я погорячился, не так надо было с ней разговаривать. Ведь знаю же: только лестью, только сладостью… Будь оно все проклято! — Он взялся руками за голову, словно это могло остановить назойливый бег мысли. — Что делать? И этот ее проклятый дядя ничем толком не помог. Или обманул меня, подлец, или в самом деле не сумел уговорить ее…»
А ведь Шариф-шабкур сколько доброго видел от него, Наимова, с его помощью набил карманы… в ответ же все обещания, одни обещания. А он, Наимов, — он верил словам этого негодяя. И давал, давал, чего бы тот ни просил. Две машины винограда «хусайни» по государственной цене — десять копеек кило! Проклятый на совхозной машине отвез все на рынок в Душанбе — какие деньги сделал! Продавал небось в шесть-семь раз дороже. А он, Наимов, еще дал ему и бумагу, что товар совхозный, чтобы не попался вдруг, подлец! А десять баранов?.. И этих ведь по государственной цене — каждого по тридцать шесть рублей, а? Да еще ячмень, да пшеницу… и все не взвешивая. Нет, каков негодяй! Однако ж он и сам виноват. А ведь знал, как и все, знал, что жулик этот Шариф. Плут окаянный! Ишь ты! «Не беспокойтесь, все устрою, племянница моя сама вернется в ваш дом, шелковой будет…» Обещал, обещал, наполнял его подол пустыми орехами, а потом — нате вам, объявляет без стеснения: «Что могу поделать? Никак ее не уговорить. Силой-то нельзя…» Ладно, этот жулик еще попадется ему в руки! Уж тогда он, Наимов, не даст ему спуску, покажет, кто есть кто, изо рта вытащит отданное добро… Только потерпеть, некоторое время потерпеть! Сначала нужно помириться с Назокат, ничего, даст бог, сладится у них и без Шарифа. В десять, в сто раз больше потратит сил, а найдет способ, как вернуть ее в дом.
Другое дело — этот Фируз, словно камень на пути. Неужели Назокат уже сговорилась с ним? Нет, дело не в ней, не в Назокат, дело в этом парне. Если он не будет крутиться возле нее… Да, надо сделать так, чтобы он не смел подойти к ней. Но как? Хотя вдруг он возьмет парня в руки, уломает, а эта дура-баба… Ну тогда и черт с ней! Если бы не завистники, если бы не враги… Ведь прицепятся, скажут: «А хвост-то у твоей собаки, оказывается, кривой!» Невест вокруг много, жениться не проблема. Однако верно и то, если уж до конца начистоту, что каким-то своим уголком сердце его тянется к ней, к Назокат… О всевышний! Откуда только в ней это упрямство? Все ведь было как надо: и умная, и красивая, и тихая… Что за напасть на его голову! Он всегда думал, что раз жена, так уж жена на всю жизнь. Раз жена, так пусть занимается домом и не вмешивается в его дела. Сыта, одета — чего ей еще, выросшей в селе?! Ладно бы городская. Так и эти туда же! Нелегкое, оказывается, дело — иметь жену…
Услышав скрип двери, Наимов поднял голову.